После переезда в столицу меня неудержимо тянуло домой еще несколько лет, а первых три месяца особенно остро. В суете внезапно навалившихся проблем мне некогда было скучать по родителям, я не оставила в Мурманске ни подруг, ни бой-френдов, но я безумно изнывала от желания вернуться. Север неохотно отпускал свою крестницу Изольду Керн в свободное плавание, и ощущение оторванности от своих истоков не покидало меня до сих пор. Парадоксально, но в Мурманске, где моя сила бурлила и пенилась, а паранормальные способности достигали своего апогея, я была абсолютно невостребованна. В отличие от падкой до магических изысков столичной публики, мечтающей хотя бы краем глаза заглянуть в будущее и готовой платить за предоставленную возможность звонкой монетой, «нордический» склад ума моих земляков был нацелен преимущественно в сторону настоящего. Бестолковому хождению по бабкам-гадалкам мурманчане, как один, предпочитали дела гораздо более практического свойства, и потому перспектив для карьерного роста любимый город предоставлял самый минимум.
Полярная ночь накрыла Мурманск аккурат в день моего приезда, словно это я и привезла ее из солнечной столицы. Тот, факт что утро завтрашнего дня даже по самым оптимистичным подсчетам наступит лишь после Нового Года, да и то Солнце на горизонте одиннадцатого января появится чисто символическое, и темнота полностью рассеется только по весне, вогнал бы любого жителя материка в длительный транс, однако, погрузившийся во многомесячный мрак город продолжал жить по обычному распорядку. Впрочем, по аналогии с теми, кто, как поется в известной песне, ошибочно называл бескрайний север крайним, глубоко заблуждаются и те, кто считает, что в полярную ночь Мурманск становится похожим на зияющую пасть черной пещеры, а горожане вопреки теории эволюции на полгода деградируют до уровня троглодитов. В зимнем Мурманске поражало прежде всего обилие электричества – свет здесь безостановочно жгли по восемнадцать часов в сутки, и я с ранних лет привыкла к этому эрзацу солнечных лучей. Старые привычки умирают тяжело, и в столице мы с Кириллом вечно конфликтовали по поводу перерасхода электроэнергии. Я долго не могла отвыкнуть с вечера оставлять включенной лампу на кухне, а Кирилл хоть убей не мог понять, зачем я это делаю, если утром все равно настанет рассвет. Для моего неверного возлюбленного регулярная смена дня и ночи являлась таким же незыблемым постулатом, как и закон всемирного тяготения, и ему было невероятно сложно вообразить, что где-то на Земле всё происходит иначе.
Так как первый камень последнего из основанных в Империи городов заложили на мерзлоте и за минувшую с указанного исторического момента сотню лет структура почвы не претерпела качественных изменений, самым высоким зданием в Мурманске была и оставалась шестнадцатиэтажка бывшей гостиницы «Арктика», ныне переоборудованная под торговый центр вкупе с развлекательным комплексом и официально признанная максимально допустимым пределом высотности. Родительский дом находился совсем рядом, и, сколько я себя помнила, прогулка мимо построенного в лучших традициях советской гигантомании колосса неизменно сопровождала мои каждодневные походы в школу. Даже при социализме «Арктика» освещалась дай боже, а сейчас и вовсе переливалась всеми цветами радуги – эдакий путеводный маяк для заплутавших в потемках приезжих. Чтобы не заметить столь очевидный ориентир нужно было быть слепым, как крот – для остальных «имеющих глаза» не увидеть бывшую гостиницу было практически невозможно.
В многочисленных окнах моего родного дома также горел свет различной степени яркости. Отцы-основатели построили Мурманск на сопках, и местные архитекторы навсегда остались заложниками ступенчатых фундаментов, из-за чего немало домов, включая родительский, имели разное количество этажей в разных секциях. В итоге, если взглянуть на город панорамно, создавалось впечатление, что улицы идут не прямолинейно, как тому и положено быть, а словно змеятся причудливыми волнами. Я всегда невольно отмечала эту особенность, когда авиалайнер перед приземлением медленно пролетал над Мурманском, но сегодня меня вдруг посетили потрясающие по степени абсурдности мысли. Я внезапно вспомнила о Те Ранги. Я размышляла вовсе не о том, как повезло мне избежать столкновения с ним в шумной толчее столичного аэропорта: я спрашивала себя, подходит сверкающая в ночи «Арктика» для бейсджампинга, и хватило бы у маори смелости на отчаянный прыжок с ее крыши? Или это физически невозможно – успеть раскрыть парашют за считаные доли секунды?
