— И однако же, — произнес он, — вполне оправданными эти жалобы ни в коем случае назвать нельзя. Хотя ночные допросы нигде прямо не предписаны, так что в попытках уклониться от их проведения никакого нарушения нет, но весь распорядок службы, непомерная загруженность работой, самый характер занятий чиновников в Замке, почти исключающий возможность отлучек в рабочее время, служебные предписания, согласно которым допрос сторон имеет состояться только по завершении всех следственных действий, зато уж тогда без малейшего промедления, — все это и многое другое сделало ночные допросы попросту насущной необходимостью. Но раз они стали необходимостью — я так рассуждаю, — то, значит, и они, по крайней мере опосредованно, являют собой неотъемлемое следствие служебных предписаний, так что усомниться в самой правомерности ночных допросов означало бы по существу чуть ли, — тут я, разумеется, утрирую, лишь потому, в качестве преувеличения, и позволяю себе произнести нечто подобное вслух, — чуть ли не в самих предписаниях усомниться. С другой стороны, за секретарями всегда остается право в рамках служебных предписаний по мере возможности пытаться оградить себя от ночных допросов и их, быть может, лишь кажущихся невыгод. И они этим правом пользуются, причем в самых широких пределах: соглашаются только на такие переговоры, предмет которых в вышеуказанном смысле внушает как можно меньше опасений, подвергают себя перед переговорами особым испытаниям и, если результаты испытаний неблагоприятны, отменяют, пусть и в последнюю минуту, любые встречи, всемерно укрепляют свои позиции, зачастую до десяти и более раз вызывая сторону на прием, прежде чем принять ее на самом деле, с удовольствием посылают вместо себя других секретарей, которые в рассматриваемом деле не полномочны и, следовательно, разбирают его с большей легкостью, стараются назначить переговоры на начало или, наоборот, конец ночи, избегая самых тяжелых срединных часов, — и таких уловок множество; нет, секретарей голыми руками не возьмешь, их увертливость и способность к сопротивлению почти не уступают их душевной тонкости и ранимости.
К. спал, сон, правда, был не вполне настоящий, слова Бюргеля он слышал, пожалуй, даже отчетливее, чем недавно, когда из последних сил бодрствовал, стараясь перебороть сон и усталость, одно за другим слова эти били теперь по его слуху, но тягостная необходимость думать исчезла, он чувствовал себя необыкновенно свободно, уже не Бюргель держал его накрепко, а он сам изредка, легкой ощупью, к Бюргелю прикасался, он еще не погрузился в глубины сна, но уже нырнул, уже плыл, и этого блаженства у него никто отнять не мог. И чудилось ему, будто прихотью фортуны он одержал большую победу, и отпраздновать его успех собралось шумное общество, и он, а заодно и еще кто-то, уже поднимал в честь победы бокал шампанского. А чтобы все поняли, в чем дело, и борьба, и победа должны были повториться снова, а может, и не снова, а только сейчас должны были начаться, хоть и праздновались заранее, впрочем, празднование никто и не думал прекращать, ибо исход, по счастью, был предрешен и заранее известен. Секретарь, обнаженный и очень похожий на статую греческого бога, неуверенно противостоял в поединке решительному натиску К. Все было как-то очень уж чудно, К. даже мягко улыбался во сне, видя, как под его толчками секретарь, снова и снова принимающий горделивые позы, пугается и, к примеру, едва вскинув для удара руку, в панике спешит тою же рукой прикрыть свою наготу, но все равно не успевает. Поединок длился недолго, шаг за шагом, и шаги были очень большие, К. теснил противника. Да борьба ли это в самом деле? По сути, он не встречал серьезного сопротивления, секретарь лишь время от времени слабо попискивал. Греческий бог пищал, как девчонка, которую щекочут. И в конце концов сгинул — К. остался один в просторном зале, весь еще в азарте схватки, он оглядывался по сторонам в поисках противника, но вокруг не было ни души, и праздничное общество куда-то вдруг делось, только валялся на полу разбитый бокал из-под шампанского, К. наступил на него, чтобы раздавить окончательно. Однако осколки впились в ногу, К. дернулся от боли и снова проснулся, ему было дурно, точно маленькому ребенку, когда того внезапно разбудят, однако при виде жирной голой груди Бюргеля отголоском сна в голове мелькнула мысль: «Вот он, твой греческий бог! Ну же, сдерни его с перин!»
