— Иногда, однако, — разглагольствовал Бюргель, задумчиво устремив взор куда-то в угол потолка, словно отыскивая в памяти подходящие примеры и почему-то их не находя, — иногда, однако, невзирая на все меры предосторожности, для иного посетителя выпадает возможность ночной слабостью секретаря — если, конечно, допустить, будто это и вправду слабость, — воспользоваться в своих интересах. Впрочем, выпадает такая возможность в редчайших случаях, можно даже сказать, почти никогда не выпадает. И происходит это, если посетитель вдруг явится на прием среди ночи сам, без всякого вызова. Вы, верно, удивитесь, отчего это такая редкость, идея, казалось бы, сама собой напрашивается. Ну да вы с нашими порядками не знакомы. Но и вам, полагаю, уже бросился в глаза безупречный и всеобъемлющий характер организации наших служб. Из этого с неизбежностью проистекает, что всякий, у кого имеется к властям хоть какое-нибудь дело, — или, наоборот, у властей по каким-либо причинам возникает надобность человека допросить, — тотчас же, без отлагательств и колебаний, большей частью еще прежде, чем уразумеет, в чем дело да что там, прежде чем вообще хоть что-то о самом деле услышит, получает уведомление. Причем на первых порах его даже не допрашивают, в большинстве случаев поначалу все обходится без допроса, обычно надобность к этому еще не созрела, но уведомление у человека уже есть, иными словами, явиться по собственному почину, без всякого вызова, то есть нежданно-негаданно, он никак не может, в крайнем случае он может явиться не в свое время, что ж, тогда ему укажут на дату и час у него в уведомлении, а когда он придет в назначенный срок, его, как правило, промурыжат и отошлют, дальше-то все идет без особых трудностей, у посетителя в руках уведомление, в папке с делом имеется отметка, для секретарей это хотя и не всегда достаточное, но все-таки вполне действенное средство обороны. Все это, впрочем, касается только полномочного по данному делу секретаря, ошеломить же любого другого секретаря приходом среди ночи по-прежнему вполне доступно каждому. Только вряд ли кто на это пойдет, смысла-то почти никакого. Во-первых, таким шагом он весьма ожесточит полномочного по своему делу секретаря, мы, секретари, вообще-то касательно работы друг к другу нисколько не ревнивы, каждый и так влачит свою более чем щедро отмеренную и без малейшей поблажки навьюченную трудовую ношу, но со стороны посетителей подобных нарушений служебной субординации мы ни в коем случае не потерпим. Иным случалось проиграть дело лишь потому, что, не умея пробиться в положенном месте, они искали лазеек в неположенном. Такие попытки, кстати, потому еще обречены на неудачу, что секретарь, неполномочный по делу, даже будучи застигнут врасплох среди ночи и от всей души желая вам споспешествовать, как раз вследствие своей служебной неполномочности вряд ли сумеет сделать больше, чем самый заурядный адвокат, а по сути — куда меньше, ибо пусть он и в силах что-то предпринять, ведь потаенные тропы права ведомы ему все равно гораздо лучше, чем всем этим адвокатским крысам, вместе взятым, однако на дела, которые не по его части, у него напрочь нет времени, ни минуты, ни секунды. Кто, спрашивается, при таких видах на успех станет тратить свои ночи на беготню по чужим секретарям? Вдобавок и сами посетители заняты по горло, если они, помимо основной своей работы, намерены следовать всем вызовам и указаниям ведущих их дело инстанций, — хотя я говорю «заняты по горло», только с точки зрения самих посетителей, что, конечно, отнюдь не то же самое, чем если бы я сказал «заняты по горло», с точки зрения секретарей.
К. с улыбкой кивал, ему казалось, теперь-то он все понимает в точности, но не потому, что разговор его особенно волновал, просто им овладела блаженная уверенность, что еще чуть-чуть, и он заснет полностью, на сей раз без всяких снов и досадных пробуждений, между полномочных секретарей по одну сторону и неполномочных по другую, перед лицом бессчетной толпы по горло занятых посетителей он погрузится в глубокий сон и так от всех, от всех улизнет. К тихому, самодовольному, самого себя явно не способному убаюкать голосу Бюргеля он настолько привык, что голос этот его сну теперь не помеха, а скорее, подмога. «Мели, мельница, мели, — подумал он, — только для меня мели».
