Конечно, тут есть на что возразить, особенно в отношении семейки и кроватей, подумал К., спешно составляя в угол на пару с Фридой — ждать проку от помощников было бессмысленно, те, по-прежнему лежа на полу, только таращились на учительницу и детей — гимнастические брусья и коня, после чего, завесив получившееся сооружение одеялами, им удалось отгородить небольшое пространство, где можно было укрыться от взглядов детей и хотя бы одеться. Покоя, впрочем, им все равно не дали, сперва Гиза вознегодовала, что нет свежей воды в умывальнике, — К., собравшийся было вообще перетащить умывальник к себе, чтобы им с Фридой помыться, от этого намерения, разумеется, спешно отказался, лишь бы не раздражать мегеру учительницу, но и эта жертва нисколько не помогла, ибо вскоре разразился скандал похуже: к несчастью, они позабыли убрать с учительского стола остатки ужина, которые теперь одним движением линейки были сметены на пол; госпожу учительницу нисколько не заботило, что масло из-под сардин и кофейная гуща лужей растекались по полу, что от кофейника остались одни черепки, на то и школьный смотритель, чтобы за порядком смотреть и все убирать. Полуодетые, облокотившись на брусья, К. и Фрида с грустью наблюдали за уничтожением их скудного имущества, тогда как помощники, даже и не думая одеваться, к вящей радости ребятни выглядывали снизу, просунув головы в прорехи между одеялами. Для Фриды горше всего, конечно, оказалась потеря кофейника, она была просто убита, и, лишь когда К., желая ее утешить, сказал, что пойдет к старосте и потребует замены, она вдруг настолько овладела собой, что как была, в одной ночной рубашке и нижней юбке, выбежала из-за одеял, дабы подобрать и спасти от дальнейшего осквернения хотя бы скатерку. И ей это удалось, несмотря на то что Гиза, пытаясь ее отогнать и застращать, колотила по столу линейкой, как безумная. Когда К. и Фрида наконец оделись сами, им еще пришлось то понуканиями, а то и пинками заставлять одеваться помощников, которые от всего происходящего впали в полную оторопь, в конце концов пришлось частично их одевать. Когда наконец они сообща и с этим управились, К. распорядился первоочередными работами: помощникам велел натаскать дров и затопить, но сперва не в этой, а в другой классной комнате, откуда грозили еще худшие напасти, ибо там, вероятно, уже приступал к занятиям учитель; Фриде поручил срочно прибрать все с пола, а сам взялся принести воды и вообще присмотреть за порядком; о завтраке пока нечего было и думать. Но прежде всего надо было разведать, какое сейчас настроение у учительницы, поэтому К. решил выйти первым, остальные должны были последовать за ним лишь по его зову, он принял такое решение, с одной стороны, потому, что не хотел заведомыми глупостями помощников усугублять и без того каверзное положение, с другой же — решил по возможности поберечь Фриду: ее гордость от этого страдала, его — ничуть, Фрида вообще очень ранимая, он — нисколько, она переживала из-за сиюминутных мелких пакостей, он же — только за Варнаву и неясное будущее. Фрида все его распоряжения исполняла неукоснительно, она вообще, можно сказать, в рот ему смотрела. Едва он вышел в класс, учительница под смех детей, который с этой минуты вообще почти не прекращался, поинтересовалась:
— Ну что, выспались?
А когда К., ничего на это не ответив, потому что в сущности это ведь был и не вопрос, молча направился к умывальнику, учительница спросила:
— Что вы сделали с моей киской?
Крупная, старая, донельзя раскормленная кошка, растянувшись во всю длину, лежала на столе, а учительница пристально изучала ее лапу, очевидно слегка поврежденную. Значит, Фрида права, именно эта кошка ночью если на нее и не спрыгнула, ибо прыгать ей давно уже не по годам, то, видимо, через нее переползла или перевалилась и, напуганная присутствием людей в обычно пустующем по ночам школьном здании, в панике куда-то забилась и, должно быть, как раз поэтому, давно разучившись шмыгать и прятаться, с непривычки повредила себе лапу. К. попытался все это спокойно учительнице объяснить, но та из его объяснений извлекла лишь итог и заявила:
— Ну конечно, вы ее покалечили, хорошо же вы начинаете. Вот, взгляните! — подозвала она К. к столу и, прежде чем он успел опомниться, провела кошачьей лапой ему по руке; и, хотя когти у кошки давно уже затупились, учительница, на сей раз, видимо нисколько свою любимицу не щадя, надавила на лапу с такой силой, что на руке у К. тотчас выступили кровавые царапины. — А теперь идите и работайте, — раздраженно сказала она, снова склоняясь над кошкой.
Фрида, которая вместе с помощниками из-за брусьев наблюдала за происходящим, при виде крови вскрикнула. Но К. только показал детям свою окровавленную кисть и бросил:
— Смотрите, что натворила со мной эта хитрая, злобная бестия!
