— Не стану скрывать, уничтожал и не всегда честными способами. Хотя уж точно никого не убил. Но иначе не выжить, вести в России бизнес крайне тяжело. Кого ни возьми, все мешают. В том числе и твои однопартийцы. Они такое вытворяют. А уж сколько раз взятки вымогали. И какие. Хочешь, расскажу. Впрочем, ты сам прекрасно знаешь, поди тоже грешен. Иначе откуда у тебя такие богатства. Я же был однажды в твоем доме, я крупный бизнесмен, а соорудить такие хоромы мне не по карману. А ты сумел. Это каким же образом, объясни?
— Не твое дело.
— Почему же не мое? Как гражданина своей страны — вполне даже мое. Я хочу знать, откуда у тебя деньги на такие дома? У меня большие сомнения, что они получены честным способом.
В номере было темно, свет они не зажигали, и Ростислав почти не видел лица Антона. Но он вдруг услышал, как тот громко и яростно засопел.
— Чего ты хочешь? — мрачно спросил Антон.
— Я сказал с самого начала: не портить юбилей отца нашими распрями.
— И все?
— Да, соглашение только на один день. А уже на следующий день мы снова враги.
— Но почему мы непременно враги, мы же братья, — произнес Антон.
Несколько мгновений Ростислав хранил молчание, затем рассмеялся.
— Я вижу, братец, что ты испугался, когда я спросил про доходы, раз мира запросил. Только вот в чем проблема: заключить с тобой мировую, это значит проиграть тебе вчистую. Даже стихи получились, — удивился Ростислав. — Нет, на мир я никак не могу согласиться. Но вот чего не понимаю, может, ты мне объяснишь. Ты и все твои подельники прекрасно понимают, что они делают, какой мерзостью занимаются, что гнобят страну. Но это всех вас нисколько не волнует, вы готовы уничтожить любого, кто бросит вам вызов. Но вы же не можете не понимать, что являетесь негодяями. И как вы живете с таким восприятием самих себя? Неужели деньги и власть затмевают вам все чувства?
— То, что ты говоришь, омерзительная инсинуация, — злобно произнес Антон. — Без нас от этой страны давно ничего бы не осталось, ее бы давно растащили по частям. А если отдать власть таким, как ты, здесь очень скоро наступит полный крах.
Ростислав безнадежно махнул рукой.
— Да, ты сам не веришь ни одному своего слову. Если власть возьмем мы, почему здесь наступит крах? Ни одного аргумента вы привести не можете. Старая как мир присказка: ради сохранения власти голословное обвинение своих противников, навешивание им самых мерзких ярлыков. Если бы это только прокатило, вы бы своих оппонентов с радостью обвинили в людоедстве. В принципе, вам все равно, в чем обвинять, лишь бы сохранить своего господство. Я отлично осознаю, что сквозь твою толстую броню, я не пробьюсь. Но вот чего я не понимаю, это как можно быть такими. Когда я совершал неблаговидные поступки, меня мучила совесть. Это мешало мне их множить, я всячески пытался свести их к минимуму и смягчить последствия. Из-за Николая покончила собой девушка, так он весь извелся, решил в монахи податься. А с вас, как с гуся вода. Мне страшно, что вы можете еще сотворить. Ужас в том, что вы и сами этого не представляете. А, значит, если приспичит, то способны на все. Вы же сами однажды сгорите в этом пожаре. Неужели от алчности даже инстинкт самосохранения не работает?
Неожиданно Антон снова лег.
— Ложись-ка ты спать, Ростислав, — сказал он из темноты. — А на счет договора на следующий день, я согласен. Пусть отец отметит день рождения без эксцессов. А сейчас извини, спать хочу.
Ростислав удивленно смотрел на кровать, на которой покоилась туша Антона. Такой реакции от него он не ожидал. Но Антон явно больше был не намерен продолжать дискуссию. Ростислав быстро разделся и тоже лег. Ему пришла в голову мысль, что предстоящая борьба, возможно, будет еще более сложной, чем он предполагал. Эти люди умеют не только наступать и обороняться, не только использовать любые, даже самые подлые приемы, но и просто уходить от столкновения, делая вид, что ничего особенного не происходит. И как в таком случае их дожимать? На эту темы стоит поломать голову.
Мария проснулась рано, за окном, над озером только начался рассвет, и его первые лучи редкими гостями залетали в номер. Рядом спал Каманин, он никогда не храпел, но часто громко сопел. И сейчас воздух с шумом вырывался из его рта. Его лицо в полутьме проступало не полностью, а только очертанием. И ей показалось оно очень свежим, совсем не семидесятилетнего человека, а намного моложе. Он и днем при свете вовсе не выглядел стариком, даже сквозь морщины проступала сохранившаяся свежесть молодости. Особенно, когда он шутил или смеялся или погружался в глубины своих мыслей. Именно в эти моменты она больше всего любила наблюдать за ним; Мария знала, что он погружен в размышления, которые не доступны не только ей, но и подавляющему большинству живущих на земле людей. Это вызывало в ней сильное волнение, целый спектр чувств, разобраться в которых до конца была не в состоянии. Да особенно и не пыталась, подсознательно понимая, что это совсем не главное.
