Красота, талант, трудолюбие — всем этим обладает юная балерина Настя Суслова. Вот-вот осуществится ее мечта — она будет танцевать с самим Алексеем Иволгиным, уже давно покорившим ее сердце. Но репетиции неожиданно прерваны, рухнули надежды на счастье — Алексей уезжает в Москву. Бросив все, Настя отправляется в столицу на поиски любимого и находит его, увы, только для того, чтобы убедиться, что Иволгин недостоин ее чувства. В самые трудные минуты жизни Настя встречает Антона — мужчину, с которым наконец находит настоящую любовь и счастье…
Все события и герои этого романа вымышлены. Любое сходство с реальными людьми случайно.
Реальность возвращалась постепенно… Сначала я затылком ощутила холод мраморной колонны, потом сквозь дрожащий перед глазами туман проступила Вероникина водолазка цвета «взбесившейся радуги». И уже потом отделился от гула фойе встревоженный женский голос:
— Ой, а может быть, ее избили? Посмотрите, на ноге какая гематома кошмарная!
— Да никто ее не избивал! Ничего страшного. Сейчас очухается! — Это уже Вероника.
Я разлепила дрожащие веки и скосила глаза вниз. Платье действительно задралось, выставив на всеобщее обозрение мою левую ногу с огромным, во все бедро, синяком. Зрелище, надо сказать, так себе. «Возвращение к жизни» не осталось незамеченным.
— Похоже, действительно приходит в себя, — шепотом сообщила все та же женщина кому-то в толпе и тут же присела передо мной на корточки. У нее оказалось довольно старое, но со вкусом наштукатуренное лицо, обесцвеченные волосы и хорошие голубые глаза.
— Девушка, может быть, вам валидола дать? Или в медпункт проводить? — озабоченно поинтересовалась она.
И тут снова возникла Вероника:
— Ничего не нужно. Я же говорю — все нормально. Это моя сестра, с ней такое бывает.
«Тамбовский волк тебе сестра, — промелькнуло в моем сознании. И только потом я удивилась: — Надо же, как придворная истеричка, в обморок грохнулась!»
Озабоченные женщины, похоже, не собирались расходиться, несмотря на Вероникины старания. Я резко тряхнула головой и поднялась на ноги. В ушах противно звенело. Воздух казался вязким и тягучим, как смола. А мои замечательные ноги с «хорошей выворотностью, крепкими пальцами и безукоризненной птичкой» вдруг стали слабыми и гнущимися во все стороны, словно у резинового Петрушки. И все-таки я самостоятельно доковыляла до ближайшей скамейки, обитой алым плюшем, и рухнула на пыльное сиденье. Рядом тут же уселась Вероника. В ее глазах не было ни капли тревоги или сочувствия, одно веселое любопытство.
— Ну ты даешь, Суслова! — Она почти восхищенно цокнула языком. — Это оттого, что ты у нас такая чувствительная, тонкая натура, да?
— Нет, оттого, что ничего не жру! — автоматически огрызнулась я. Артемова, конечно, имела в виду именно это, но никак не рассчитывала, что подобная мысль будет произнесена вслух. Теперь получалось, что ее обидели. Она поднялась со скамейки и, поджав губы, направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.
С весом у Вероники были проблемы, но иронизировать по этому поводу позволялось только ей самой. Что она обычно и делала, не дожидаясь, пока острить начнут другие. Почему-то всем запомнился один эпизод: мы с девчонками шли тогда по второму этажу театра, от служебного входа к буфету, и вдруг Артемова остановилась посреди холла как вкопанная.
— Куриные окорочка «Союзконтракт»! — со значением изрекла она, указав пальцем на роспись под потолком. На шедевре неизвестного художника была изображена сцена из второго акта «Лебединого озера». И у Одетты, и у Зигфрида, и у танцовщиц из кордебалета были одинаково тупые лица и слоновьи ноги. — Вот если бы сейчас были популярны такие формы, — Вероника нарочито печально вздохнула, — я, несомненно, стала бы примой…
Толстая и несчастная Артемова с оскорбленно-независимым видом поднималась по белой мраморной лестнице с широкими перилами, а я окончательно приходила в себя. И уже начинала жалеть, что очнулась. Там, в обморочной одури, не было ничего, а вместе с реальностью возвращалась и память. Сегодняшний вечер я помнила подробно, как рисунок на обоях в своей комнате…
…В театр я пришла минут за двадцать до начала спектакля. Как всегда, зашла через парадный, «общий» подъезд, обменявшись несколькими любезными фразами с милой бабушкой-билетершей. Вообще-то, пропуск вот уже две недели лежал в моей сумочке, но пользоваться служебным входом в нерабочее время я так и не научилась. Да и не в пропуске было дело. Все наши девчонки и без красненькой театральной книжечки давным-давно и очень даже прекрасно проникали в Оперный через служебку. Как сказал в свое время молодой премьер Омского театра Сережа Макаров, приехавший в родной Северск на побывку: «Главное, морду тяпкой, а ножки выворотно». Фразу, правда, быстро переиначили в «ножки тяпкой, а морду — выворотно»… «Морду выворотно» у меня никогда не получалось, а своей в театре я пока себя не чувствовала.
Народу было еще совсем немного. По ярко освещенному, гулкому холлу вальяжно прогуливались респектабельные пары. Кто-то рассматривал фотографии артистов на стенах, а кто-то — собственное отражение, перетекающее из зеркала в зеркало. Сегодня давали «Спящую», и публика подобралась соответственная. Люди из этой категории общества ходят почему-то исключительно «на Чайковского». Будто Адан или Минкус чем-то хуже?
Я уселась на пустующую скамеечку в углу и вытянула перед собой усталые, гудящие ноги. И тут же, как чертик из коробочки, рядом возникла Артемова.
