Он вышел. Сфера Тройных Теней, вздымавшаяся высоко над сверкающими обсидиановыми стенами площади, находилась в самой яркой фазе, отбрасывая мрачный бело-голубой свет, скрадывавший объем и глубину: прохожие выглядели этакими бумажными куклами, которых несет легкий ветерок. Сопровождаемый с трудом поспевавшими за ним посыльными, Хорнкэст стремительно прошел через площадь к личному лифту — скорость передвижения и исходившая от главного спикера энергия разительно не соответствовали его восьмидесяти годам. Спуск в имперскую зону казался нескончаемым.
Умер? Умирает? Хорнкэст обнаружил, что никогда не принимал в расчет вероятность внезапной естественной кончины Тиевераса. Сепултроув заверял его, что техника не подведет, что жизнь понтифекса можно поддерживать еще лет двадцать-тридцать, если не все пятьдесят. И главный спикер предполагал, что смерть императора, когда придет время, станет результатом выверенного политического решения, а не нелепым происшествием, случившимся без всякого предупреждения в разгар во всем остальном ничем не примечательного утра.
А если это действительно произошло? Тогда необходимо срочно вызывать лорда Валентина. Ах, как ему не понравится, что его опять тащат в Лабиринт, тем более когда он едва начал великую процессию! Конечно, придется уйти в отставку, размышлял про себя Хорнкэст. Наверняка Валентин пожелает поставить своего главного спикера: скорее всего, того, со шрамом, Слита, или даже врууна. Хорнкэст прикинул, каково будет вводить кого-то из них в круг обязанностей, которые он исполнял так долго.
Источающий высокомерное презрение Слит или этот маленький колдун-вруун с его громадными мерцающими глазами, клювом и щупальцами…
Да, передача дел новому спикеру станет точкой в карьере Хорнкэста. «А если я потом уйду, — подумал он, — то, подозреваю, недолго проживу после потери должности. Короналем, надо полагать, будет Элидат. Говорят, хороший человек, очень близок к лорду Валентину, почти как брат. Как странно, что после стольких лет рядом с короналем появится настоящий понтифекс! Но я этого не увижу, — сказал себе Хорнкэст. — Меня здесь не будет».
Исполненный дурных предчувствий и покорности судьбе, он подошел к затейливо украшенной двери, ведущей в имперский тронный зал. Засунув руку в опознавательную перчатку, он сдавил прохладный упругий шар внутри; в ответ на прикосновение дверь распахнулась, открыв взгляду огромное сферическое помещение, трон, к которому вели три широкие ступени, диковинные механизмы системы жизнеобеспечения понтифекса и в центре — пузырь из бледно-голубого стекла, столько лет содержавший в себе Тиевераса — бесплотную и высохшую словно мумия, прямо сидящую на стуле фигуру с длинными конечностями, сомкнутыми челюстями и чрезвычайно яркими глазами, в которых все еще сверкали искорки жизни.
Возле трона толпились до боли знакомые несуразные личности: ветхий Дилифон, высохший и трясущийся личный секретарь; толковательница снов понтифекса ведьма Наррамир; крючконосый, с кожей цвета сухой грязи врач Сепултроув. От них, в том числе и от Наррамир, поддерживавшей свою молодость и умопомрачительную красоту колдовскими штучками, веяло дряхлостью, разложением, смертью. Хорнкэст, изо дня в день на протяжении сорока лет общавшийся с этими людьми, никогда еще не ощущал с такой остротой, насколько они малопривлекательны; впрочем, он догадывался, что и сам выглядит едва ли намного приятнее. «Наверное, и в самом деле пришло время вышвырнуть нас всех отсюда», — подумалось ему.
— Я пришел сразу же, как только получил сообщение, — сказал он, бросая взгляд на понтифекса. — Что случилось? Он умирает, да? Но я не вижу в нем никаких изменений.
— Ему еще очень далеко до смерти, — отозвался Сепултроув.
— Что же тогда происходит?
— Судите сами, — ответил врач. — Вот, опять.
Существо в шаре жизнеобеспечения шевелилось и качалось из стороны в сторону примерно раз в минуту.
Понтифекс издал низкий воющий звук, потом что-то вроде храпа с присвистом — и все это сопровождалось невнятным бормотанием.
Хорнкэст и раньше неоднократно слышал все эти звуки, представлявшие собой особый язык понтифекса, созданный царственным старцем на склоне мучительных лет и доступный пониманию одного лишь главного спикера. В некоторых из них почти угадывались слова или признаки слов: в их размытых очертаниях все же проступал изначальный смысл. Другие же за много лет превратились просто в шумы, но Хорнкэст, многократно наблюдавший такого рода превращения, знал, какое значение приобретают те или иные из них; некоторые, казалось, обладали формой определенной сложности и могли выражать отдельные идеи, постигнутые Тиеверасом в его одиноком и продолжительном безумии.
— Я слышу то же, что и всегда, — сказал Хорнкэст.
— Подождите немного.
