— Да. Да-а-а. Придите ко мне. Я — водяной король Маазмурн, и вы принадлежите мне!
Теперь дракон достигает отмели, волны расступаются перед ним, и он легко выходит на берег. Перезвон колоколов становится еще громче: ужасный звук неумолимо заполняет атмосферу, давит на нее, и с каждым новым ударом воздух становится гуще, тягучее, теплее. Драконий король расправляет колоссальные крылообразные плавники, растущие из утолщений за его головой, и с их помощью совершает стремительный бросок вперед, на морской песок. Едва его массивное тело оказывается на суше, первые странники без колебаний входят в титаническую утробу и исчезают; а за ними следуют и остальные нескончаемой вереницей добровольных жертв, стремящихся к дракону, в то время как он ползет им навстречу.
И они входят, и гигантская пасть поглощает их, и Валентин находится среди них, и он спускается глубоко в бездну драконьего чрева. Он попадает в бесконечное замкнутое пространство и видит, что оно уже заполнено неисчислимым множеством — миллионами, миллиардами — проглоченных, в числе которых люди и скандары, врууны и хьорты, лиимены и су-сухирисы, гэйроги… все великое множество народов Маджипура, запертое в утробе драконьего короля.
Маазмурн продолжает двигаться вперед, все дальше удаляясь от моря и все с большей жадностью заглатывая мир: он поглощает города и горы, континенты и моря, полностью вбирает в себя необъятный Маджипур… И тогда он ложится, свернувшись кольцами вокруг планеты, словно некая исполинская змея, заключившая в своей утробе какое-то существо вселенского размера.
Колокола вызванивают триумфальную песнь.
— Вот наконец наступило мое царство!
Когда сон закончился, Валентин не спешил возвращаться в реальность, но позволил себе еще какое-то время плыть в полудреме обостренного восприятия и продолжал лежать тихо и спокойно, восстанавливая в памяти сон, вновь входя во всепожирающую пасть, пытаясь растолковать видение.
С первыми лучами утреннего света к нему возвратилось сознание. Карабелла не спала и лежала рядом, наблюдая за ним. Он обнял ее за плечи и игриво положил ладонь ей на грудь.
— Это было послание? — спросила она.
— Нет, я не ощущал присутствия ни Повелительницы, ни Короля. — Он улыбнулся. — Ты всегда знаешь, когда мне снятся сны, верно?
— Я видела, что тебе что-то снится. Твои глаза двигались под веками, губы шевелились, а ноздри раздувались, как у загнанного зверя.
— У меня был встревоженный вид?
— Нет, вовсе нет. Поначалу ты вроде бы хмурился, но потом улыбнулся, и на тебя снизошло великое спокойствие, будто ты идешь наветречу предопределенной судьбе и полностью ее принимаешь.
— Ага, как раз в тот момент, когда меня опять глотал морской дракон! — рассмеялся Валентин.
— Твой сон был об этом?
— Приблизительно. Впрочем, все происходило не совсем так. На берег выбрался дракон Кинникена, и я зашел прямо в его утробу. Как мне показалось, вместе со всеми остальными обитателями планеты. А потом он проглотил и весь мир.
— И ты можешь растолковать свой сон?
— Лишь отдельные места, — ответил он. — А смысл в целом ускользает от меня.
Он понимал, что было бы слишком просто счесть сон лишь отзвуком событий прошлых лет, — будто включаешь волшебный куб и видишь воспроизведение того необычного происшествия времен изгнания, когда его действительно проглотил морской дракон после кораблекрушения у берегов архипелага Родамаунт, а попавшая в драконий плен одновременно с ним Лизамон Хал-тин пробила путь к свободе сквозь пропитанные ворванью потроха чудовища. Даже ребенку известно, что не следует воспринимать сон как буквальное воспроизведение биографических подробностей.
Не находил он оснований и для выхода на более глубокий уровень постижения, кроме разве что простого до банальности толкования: наблюдаемые им в течение последнего времени передвижения морских драконов служат еще одним предупреждением о том, что мир в опасности, что какие-то могучие силы угрожают стабильности государства. Это было ему уже известно, и лишних подтверждений не требовалось. Но почему именно морские драконы? Какая засевшая в его голове метафора превратила морских млекопитающих в чудовищ, угрожающих поглотать весь мир?
Карабелла заметила:
— Мне кажется, ты просто устал. Отвлекись, подумай о чем-нибудь другом, и тогда в какой-то момент значение сна прояснится само. Ну как? Пойдем на палубу?
В последующие дни он больше не видел драконьих стад — лишь несколько отставших одиночек, а потом и они перестали появляться. Да и во сне Валентина больше не тревожили угрожающие образы. На море царило спокойствие, небо было ярким и чистым, с востока дул попутный ветер. Валентин подолгу в одиночестве простаивал на мостике и всматривался в даль; и ют пришел день, когда среди морской пустыни над горизонтом вдруг показались ослепительно белые щиты меловых утесов Острова Сна — самого священного и мирного места на всем Маджипуре, прибежища милосердной Хозяйкой Острова.
