– Позвольте сделать предсказание, Джефф, – произнес Банколен, когда дверь закрылась. – Что бы ни делал наш добрый фон Арнхайм, он наверняка собирается каким-то образом унизить меня. Он планирует действо, какое недоступно было даже Элисону в дни его расцвета. Уж я знаю… Эти флегматичные немцы лучше других способны на подобные фокусы. Я… вообще-то люблю интересные представления, но не могу допустить, чтобы он позволил себе…
Я упомянул о бидоне и кофейнике и спросил:
– А как насчет записки, которую вы оставили под дверью?
– Ах да. Сейчас мы увидим ее действие. Джефф, убийца Элисона и Бауэра мирно спит на другом берегу реки в доме Элисона. И чем крепче он спит, тем больше шансов, что мой план удастся… Пойдемте, пусть Фриц нас переправит.
Покидая замок «Мертвая голова», мы слышали крики сов и шум бури. Темные комнаты, где Малеже обитал в дни расцвета своего колдовского искусства, остались неисследованными. Остались позади коридоры, в которых каждый звук отражался жутким эхом, освещенные свечами увядающие предметы роскоши, бойницы и прочие хитрые приспособления, скрипящие от ржавчины и запекшейся крови. Да, в старину замок «Мертвая голова» наводил ужас на врага! Даже револьверные выстрелы не могли вытравить атмосферу ушедших столетий. Казалось, в коридорах до сих пор стоит запах намасленной тетивы и кожаной сбруи и сверкают стальные шлемы. Вторгшись с фонарями в каменные коридоры, мы представляли собой анахронизм, и коридоры нас не принимали! В руках у нас не было факелов, мы не шли строевой походкой, закованные в железо, не вели по мощеной дорожке норовистых коней. Мы вторглись на чужую территорию.
Пока мы спускались вниз, на зубчатых стенах все еще бушевала стихия. Фриц освещал нам путь. Однажды, рискуя упасть, я оглянулся. Высоко в темноте, из двери, выходящей на галерею под зубами черепа, лился желтый свет. Он освещал зубчатые стены. На мгновение я увидел фон Арнхайма. Он стоял сложив руки на груди и глядел нам вслед. Свет играл на его черном плаще. Мы спустились к мрачному, бурному Рейну, по которому плыли вырванные бурей деревья.
– Слушайте меня внимательно, – предупредил Банколен.
Мы стояли в коридоре нижнего этажа дома Элисона. Одну из ламп, затененную перфорированной бумагой, оставили зажженной специально для нас. От нее на потолке светились крошечные пятнышки света, составляющие какую-то жутковатую фигуру. На их фоне выделялся мефистофельский профиль Банколена. Промокшие ботинки неприятно сжимали мои лодыжки. Я совершенно вымок и испытывал полнейший упадок сил. Слишком живо было воспоминание о том, как мы переправлялись по Рейну на нашей утлой лодчонке. Детектив тихо продолжал:
– Мои вещи перенесли в комнаты Элисона. Вы живете во второй передней комнате справа. Мисс Рейн по одну сторону от вас, а фон Арнхайм по другую. Ваша комната сообщается с комнатой мисс Рейн. Поднимаясь наверх, мы тихо желаем друг другу спокойной ночи. Ступайте в свою комнату и минут через десять постучите в дверь мисс Рейн. Заставьте ее молчать. Скажите, что мне немедленно надо с ней увидеться. Приведите ее ко мне. Только ни в коем случае не шумите и позаботьтесь о том, чтобы вас никто не увидел. Понятно?
– Да. Но в чем идея?
– Скоро увидите. Может быть, я ошибаюсь. Если так, я потревожу осиное гнездо, но рискнуть стоит. То, что скажет – если, конечно, скажет – нам девушка, может стать поворотным пунктом всего дела… Parbleu![5] Я начинаю мучиться угрызениями совести. Опасная ловушка. Как бы то ни было… – Он пристально оглядел коридор, не зная, как маленькие пятнышки света испещрили его лицо. – Начнем.
В доме стояла тишина. Мы поднялись по лестнице и в середине верхнего коридора пожелали друг другу спокойной ночи, упомянув о чрезвычайной сложности дела и необходимости выспаться. Банколен завернул за угол, я открыл дверь в свою комнату.
Возле кровати, с которой покрывало было снято, горел ночник. Кто-то аккуратно вынул содержимое моего чемодана – щетки лежали на комоде, бритвенные принадлежности в ванной, а пижама на кровати. Я переоделся в халат. Затем сел в мягкое кресло и закурил сигарету. Крупные капли дождя, струйками сбегающие по стеклу, навевали мрачные мысли. Бронзовые часы на каминной доске нервно пытались пробить половину второго. Наконец они кашлянули, издали жужжащий звук и продолжали приглушенно тикать. Мне не давал покоя кусок обоев, очевидно разрисованный садовником-невротиком. Я казался себе неисправимым тупицей. В последнем лондонском деле, расследуя убийство Джека Кетча, мне удалось проявить некоторую сообразительность. Но сейчас в голове было пусто! Никаких идей! Я осыпал себя самыми безжалостными проклятиями. Более того, мной начинала овладевать дремота. Я встал и тихо постучал в дверь Салли Рейн. Она наверняка не спала, так как немедленно ответила:
– Кто там?
Я услышал, как скрипнуло кресло.
– Джефф Марл, – тихо ответил я, – откройте, пожалуйста. Это очень важно.
