Она вошла во дворец через потайную боковую дверь и по каминной винтовой лестнице поднялась в коридор, в конце которого находились королевские покои. Фрэнсис, спрятавшись за гобеленом, наблюдал, как она прошла через украшенную резьбой дверь и скрылась из виду. Он бросился за ней и оказался у входа в переднюю. Когда он вошел, служанка, спящая у огня, встрепенулась, но, повертев головой секунду-другую, успокоилась. Дверь в спальню Мэдж была чуть приоткрыта, как бы приглашая его войти. Он крадучись подошел и легонько толкнул дверь, которая распахнулась настолько, что он смог протиснуться внутрь и закрыть ее за собой.
Мэдж, должно быть, разделась с головокружительной быстротой, ибо, когда Фрэнсис вошел, она уже лежала на кровати обнаженная и, казалось, крепко спала. Фрэнсис сразу заподозрил, что здесь что-то нечисто. Он не понял, как человек мог так быстро заснуть, но, приглядевшись, заметил, что Мэдж наблюдает за ним сквозь прищуренные веки. Так вот чего она хотела! Надеясь, что он правильно понял правила игры, Фрэнсис сбросил одежду и по-прежнему тихо, как мышка, скользнул к ней в кровать, лег на нее сверху и прикрыл ей рот рукой.
Когда он вошел в нее, она тут же открыла глаза, изобразив на лице удивление. Однако, отбиваясь изо всех сил, она все равно не могла скрыть, что это доставляет ей удовольствие. Мэдж оказалась самой страстной женщиной, которую Фрэнсис когда-либо знал, и он впал в странное восторженное состояние. Это было совершенно не похоже на его любовь к Розе, но в нем как бы проснулся другой человек, и этот его темный двойник был в экстазе.
Только под утро, когда их страсть улеглась, догорев дотла, ему стало тошно от стыда и раскаяния. Мысли о жене и ребенке настолько изводили его, что у него перехватывало дыхание. Он предал их обоих. Никогда больше он не прикоснется к Маргарет Шелтон. Но, даже думая так, Фрэнсис понимал, что он обманывает себя. Смутные желания, до сих пор дремавшие в нем, пробудились, и он знал, что, если понадобится, он последует за любовницей короля на край света ради удовольствия провести с ней хотя бы еще одну ночь.
Захарий Говард сидел в своей комнате под звездным куполом, рассеянно глядя в окно. Из окна открывался вид на луга, а на заднем плане блестели воды Темзы. Было время отлива, барки и ялики весело покачивались на волнах, их владельцы спешили по делам. Шел июль 1535 года, и, наверное, мало кто думал о том, что в тот день в Тауэре должны были казнить сэра Томаса Мора, а Анна Болейн устраивала большой бал-маскарад, конечно же, не для того, чтобы отметить это событие — просто казнь, по счастливой случайности, выпала на тот же день.
Очень медленно — ибо в последнее время он не любил этим заниматься — Захарий Говард взял в руки кристалл. Перекатывая его с ладони на ладонь, он ощутил его тяжесть, свидетельствующую о том, что наступили печальные времена. Он криво усмехнулся: любой умный человек в королевстве понимал это и не обладая даром ясновидения. Внешне все может выглядеть прекрасно, а ковырни чуть-чуть поглубже — и увидишь признаки гниения.
Анна, сделав над собой огромное усилие, оправилась от удара, нанесенного ей двумя выкидышами, напрягла свою могучую волю, чтобы отразить натиск Маргарет Шелтон, пригладила волосы, чтобы они опять заблестели, с помощью лосьонов и кремов привела в порядок кожу — и вновь затмила всех женщин при дворе. Никогда еще она не смеялась так весело, никогда так легко не танцевала, никогда еще не было столько блеска в ее умении держать себя. Шепотом рассказывали, что, когда Мор в Тауэре осведомился о том, как поживает королева, и ему сказали, что она чувствует себя лучше, чем когда-либо — танцует и развлекается все дни напролет, он произнес:
— Эти ее танцы приведут к тому, что наши головы слетят с плеч, как капустные кочаны, но пройдет немного времени — и ее голова полетит вслед за нашими.
Зловещее пророчество исходило от человека, отказывающегося признать Закон о престолонаследии, утверждающий, что будущими правителями Англии должны быть потомки Анны, и Закон о верховной власти, провозглашающий главенство Генриха Тюдора над церковью.
