Грейс было трудно сосредоточиться на рассказе Кэрол. Внутреннее напряжение ее достигло предела. Она едва с ним справлялась. Но дело было вовсе не в новости, услышанной ею, беспокойство охватило ее без всякой причины. И с каждой минутой становилось все нестерпимее.
Грейс не хотела, чтобы Кэрол заметила ее состояние, но в то же время чувствовала, что ей необходимо выйти из комнаты, хоть на несколько минут.
– Как интересно! – сказала она, поднимаясь с места. – Пожалуйста, извините меня на минутку.
Грейс потребовалась вся ее воля, чтобы не побежать, когда она направлялась в ванную. Она заставила себя осторожно закрыть дверь и прислонилась к раковине. Сияющие белизной плитки и фарфор замкнутого, похожего на камеру, пространства только усилили ее мучительные ощущения. В зеркале отразилось бледное, покрытое капельками пота лицо.
Грейс зажала чудотворный медальон в одной руке и ладанку – в другой. У нее было такое чувство, будто ее сейчас разорвет. Она изо всех сил прижала кулаки к губам, едва удерживая рвущийся крик. Она никогда не испытывала ничего подобного. Неужели она сходит с ума?
Нельзя, чтобы Кэрол и Джим видели ее такой. Она должна отослать их. Но как? И тут же пришло решение.
Она заставила себя вернуться в гостиную.
– Я хотела бы обсудить с вами все это, дорогая, – сказала она, моля Бога, чтобы у нее не сорвался голос, – но в это время дня я все недели перед постом читаю «Розарий». Вы не хотите присоединиться ко мне? Сегодня я читаю «Тайну пятую славных тайн».
Джим вскочил и посмотрел на часы.
– Ого! Уже время отправляться ужинать.
Кэрол сразу же поддержала его.
– Мы в самом деле должны уходить, тетя Грейс, – сказала она. – Поедем вместе с нами поужинать. Мы собирается на Малберри–стрит.
– Спасибо, дорогая, – ответила Грейс, доставая их пальто из стенного шкафа, – но у меня сегодня спевка хора, и потом, я дежурю с одиннадцати, до семи на Ленокс–Хилл.
– Все еще остаешься медсестрой? – улыбаясь, спросила Кэрол.
– И буду ею до самой смерти. – Грейс сунула им пальто, сдерживаясь, чтобы не закончить: «Уходите! Уходите, пока я не лишилась рассудка у вас на глазах».
– Как жаль, – пробормотала она, – что вы спешите!
Кэрол заколебалась. Она раскрыла рот, намереваясь что–то сказать, но Грейс выхватила из кармана благословенные самим Папой любимые хрустальные четки.
– Да, да, – подхватила Кэрол. – Мы спешим. Я скоро заеду к тебе. Приглашение на ужин остается в силе.
– Я буду очень рада.
Кэрол задержалась у дверей.
– С тобой все в порядке?
– Да, да. Со мной Иисус.
Она поцеловала Кэрол, помахала на прощание рукой Джиму, закрыла за ними дверь и бессильно прислонилась к ней. Чем это кончится – судорогами или истерикой? Что с ней происходит?
Что бы это ни было, лишь бы не на глазах у других. Она понимала, что остаться одной в таком состоянии опасно для жизни, но вдруг она скажет нечто неподобающее, не предназначенное для посторонних ушей. Она не может пойти на такой риск, чем бы это ей ни грозило.
Постой–ка…
Смятение… страх, тревога… Они отступали. Так же беспричинно, как появились. Они постепенно покидали ее.
Грейс с рвением стала читать «Розарий».
2
– Как по–твоему, она в порядке? – спросила Джима Кэрол, когда они вышли на холодную, продуваемую ветром Восточную Двадцатую улицу. – Мне показалось, с ней творится что–то неладное.
Кэрол искренне любила эту маленькую толстушку с сияющими голубыми глазами и красными, как яблочки, щечками. Грейс – единственная ее родня.
Джим пожал плечами.
– Может, это из–за меня, или на нее действует вся эта бутафория, среди которой она живет.
– О Джим!
– Поверь, Кэрол, хотя она меня не любит, я считаю, что Грейс – милая старушка. Тем не менее она фанатично религиозна, и, возможно, это как–то на ней сказывается. Посмотри на ее гостиную? Она набита парнями, приколоченными к крестам! Со всех столиков тянутся молитвенно сложенные руки, отсеченные от туловища. И не одно, а шесть изображений кровоточащего сердца на стенах.
– Ты прекрасно знаешь, что это – сердце Иисуса. – Она подавила улыбку. Стоит поощрить Джима, и он разойдется вовсю. – Хватит, Джим! Серьезно, я беспокоюсь за нее. Она выглядела нездоровой.
Он внимательно посмотрел на нее.
– А ты и вправду волнуешься за нее. Знаешь, похоже, она в самом деле была немного не в себе. Может, нам стоит вернуться?
– Нет, мне показалось, что сегодня гости ей в тягость. Может быть, я заеду к ней завтра, чтобы узнать, как она себя чувствует.
– Хорошая мысль. Возможно, надо было настоять, чтобы она поехала с нами чего–нибудь выпить.
– Ты же знаешь, она не пьет.
– Да, но зато пью я, и в данный момент с удовольствием выпью стаканчик. Два стаканчика. Много стаканчиков.
– Не переусердствуй, – предупредила она, чувствуя, что он настроен хорошенько кутнуть.
– Ладно.
– Я серьезно, Джим. Хоть раз заговоришь о раках, и мы немедленно уедем домой.
– О раках? – спросил он с видом оскорбленного достоинства. – Я никогда не говорю о раках.
– Ты прекрасно знаешь, что говоришь, когда выпьешь лишнего.
– Что ж, может быть, но выпивка не имеет к этому никакого отношения.
– Ты никогда не говоришь о них, когда трезв.
