Замок Шамбла полностью

Настала ночь, графиня и ее дочь с нетерпением ждали возвращения служанки. Наконец послышался шум, громко хлопнула дверь, потом на лестнице послышались быстрые шаги.

– Это она! — вскрикнула графиня, бросаясь к двери.

Мари Будон вошла, держа в руке несколько листов бумаги. Она раскраснелась, по ее лбу струился пот.

– Вот, — сказала она, отдавая бумаги графине, — здесь все.

Графиня взяла их дрожащей рукою и отдала дочери.

– Теодора, — сказала она взволнованным и дрожащим голосом, — у тебя зрение лучше моего, возьми и читай, читай скорее!

Все трое сели поближе к лампе. Госпожа Марселанж начала просматривать листки, быстро пробегая вопросы, которые служанка пересказала графине и ей, и остановилась только на своих собственных показаниях.

«Вдова Марселанж удалилась, и прокурор прочел ее письменные показания.

С.: Знаете вы что-нибудь о преступлении, приписываемом Арзаку?

М.: Я не знаю Арзака.

С.: Согласно показаниям свидетелей, когда Жака Бессона арестовали, вы посылали ему в камеру передачи. Подобные поступки столь высокопоставленных особ, как вы, оскорбляют приличия и общественную нравственность.

М.: Это правда. Когда Жака Бессона посадили в тюрьму, я послала ему кровать, поскольку он еще не оправился после болезни. Правда и то, что я постоянно посылала ему еду.

С.: Я должен заявить вам, что с вашей стороны подобные поступки оскорбляют все правила общественной нравственности, поскольку речь идет о подозрениях. Жак Бессон обвиняется в убийстве вашего мужа, а когда суд кого-то обвиняет, на это есть веские основания. Жена должна прислушиваться к ним, когда речь идет об убийстве ее мужа.

М.: Я всегда думала, что Жак Бессон не виновен в преступлении, приписываемом ему, и хотела, как и суд, найти виновного. Я даже предлагала судебному следователю помощь деньгами в раскрытии этого преступления.

С.: Точно ли известно вам, что Жак Бессон был в Пюи вечером первого сентября 1840 года, в день преступления?

М.: Жак Бессон был в Пюи вечером первого сентября 1840 года. Он начал вставать с постели за три или четыре дня до этого.

После чтения этих показаний слово взял прокурор. Он перечислил факты, касающиеся обвинения, предъявляемого Жаку Бессону, многочисленные улики, доказывающие сообщничество Арзака и лживость его показаний. Он также коснулся пренебрежения к присяге, столь распространенного в деревнях. При каждом обвинении пастух грозно возмущался, отпирался, сжимал кулаки; его с трудом удерживали.

Защищал подсудимого Гильо. По его мнению, показания Арзака не могут сами по себе считаться ложными, поскольку проблема состоит в том, чтобы узнать правду. Противное его показаниями не доказано. Пастух не может ничего сказать, потому что ничего не знает. Какие имеются доказательства того, что Арзак действительно говорил то, что утверждают другие? Какое доверие может быть к свидетелям, которые, весьма возможно, подкуплены родными Марселанжа?»

– Теодора, — сказала графиня с торжествующим видом, — заметила ли ты, что прокурор в своей обвинительной речи постоянно доказывал виновность одного Арзака и что в его речи нет ни малейшего намека на нас?

– Действительно, матушка.

– Я была уверена, — гордо вскрикнула графиня, — что никто не осмелится высказаться против урожденных ла Рош-Негли! — и после недолгого молчания добавила: — Продолжай, Теодора.

– Это возражения Теодора Бака, адвоката Марселанжей.

– Ага! — произнесла графиня.

– Речь очень длинная, — заметила госпожа Марселанж. — Что он мог сказать?

– Не стоит расстраиваться из-за его слов, — сказала графиня.

Она вдруг замолчала, подперла подбородок рукой, и на ее озабоченном лице отразились одолевавшие ее мрачные мысли. Графиня думала совсем о другом. Дочь заметила это после первых же слов матери.

– Теодора, — произнесла графиня, — кроме показаний Мишеля Сулье и Маргариты Морен меня поразили свидетельство Марианны Тарис и вопросы адвоката Марселанжей, заданные Арзаку. Потрудись прочесть.

Госпожа Марселанж разыскала эти листки и начала читать.

«МАРИАННА ТАРИС, двадцать лет:

– Месяц или полтора после преступления Арзак сказал мне, что Жак давал ему яд. При этом он просил меня никому об этом не говорить, прибавив, что это просто зола, завернутая в бумагу. В тот же вечер и на другой день он снова просил меня никому не говорить о том, что он мне рассказал.

АРЗАК: Это неправда.

МАРИАННА ТАРИС: Это истинная правда: он мне сказал это именно тогда, когда собирают картофель; я пасла скот на лугу.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Почему вы так дрожите? Разве вы говорите неправду?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Все, что я говорю, истинная правда.

АРЗАК (с торжеством): Мне ясно как день, что она лжет. Очень может быть, что ты говоришь правду, но ты лжешь, когда говоришь, что я был на том лугу, я был совсем в другом месте. Вы сами, господин председатель, сказали ей, что она говорит неправду и дрожит.

Бак задал Арзаку несколько вопросов.

– Арзак, вы приходили к графиням де Шамбла просить прощения, что не послушались их, и не кормили ли вас там?

– Кормили.