Замри для меня полностью

Она таяла в его руках, а потом, не выдержав, перехватила инициативу. Стянула с него забрызганный маслом и пивом растянутый бомбер, трясущимися руками расстегнула ремень и спустила штаны. Картер достал из кармана презерватив и осторожно вошел в нее, поглаживая по волосам, а после перехватил ее стон губами. Темнота позволяла разглядеть лишь очертания его тела, и эта атмосфера таинственности и недосказанности будоражила Лили.

Когда все закончилось, Лили устроила голову на груди Картера. Он нежно гладил ее по спине. Лилиан увидела несколько татуировок на его животе, в тех местах, куда падал лунный свет. Какие-то фразы на разных языках, необычные черные узоры. Лили провела по ним пальцами и погрузилась в сон.

Но поспать удалось недолго: вибрация телефона выдернула ее из сладкой дремы. Картер спал, дыхание его было ровным и безмятежным. Поцеловав его в щеку, Лили тихо выскользнула из постели и приняла входящий звонок.

– Алло! – прошептала она, выходя в коридор.

– Лили! Слава богу! Все хорошо? – услышала она встревоженный голос Дерека.

– Э-э… да, а что?

– Слушай, я заезжал к Бэт Стронг. Ты осматривала комнату Моники?

– Конечно. Там стерильная чистота, – тихо ответила Лили, чтобы не разбудить Картера.

– Ага, вот это мне и показалось подозрительным. До болезни Моники комната наверняка выглядела совсем иначе. Я спросил у Бэт, куда она убрала старые вещи, и она сказала, что всякий хлам хранит на чердаке.

Лили стало плохо, катастрофически не хватало воздуха.

– Там разве есть чердак?

– Со стороны и не скажешь, очень низкие потолки, да и сам чердак миниатюрный. Я поднялся туда – и что ты думаешь? Рыскал там час, не меньше, уже собрался уходить, но заметил тайник: под узкой дощечкой был спрятан голубой блокнот.

– Не томи, Дуайт! Ты ведь взял его с собой?

– Держу в руках прямо сейчас! Матери Моники не сказал, надеюсь, ты меня не сдашь. Слушай предпоследнюю запись:

«Привет, дневник!

Я умираю. Да, знаю, еще два месяца назад я была настроена на борьбу. Боролась. А потом встретила его… в него невозможно не влюбиться, пойми! От его поцелуев сносит крышу, и это единственное, что помогало мне восстанавливаться после химии. К черту химию.

Мамочка будет грустить, я знаю, но доктор уже не раз намекал на жуткие метастазы, говорил, что “не может дать никаких обещаний, ситуация тяжелая”.

Мамочка, если когда-нибудь ты найдешь этот дневник, знай, я так сильно любила тебя! И буду любить! Ты делала для меня все! Но я устала. Устала находиться в четырех стенах и ощущать, как каждую ночь ты прокрадываешься, чтобы проверить, дышу ли я. Устала от запаха больниц, грустных взглядов, сочувствий, недоедания, тошноты…

Я захотела стать свободной. Как бабочка. Бабочка на его теле. Я решила, что она должна остаться и на моем. Он поддержал мою идею, сказав, что бабочка и лилия – отличная пара. Да, так он меня называет: “моя Лилия”. Чувствую, у нас случится первый раз (прости, мама, если ты все-таки читаешь…), и я готова к нему, потому что… я скоро умру. Пусть хотя бы последнее мое желание исполнится.

Он очень скрытный. Но я не могу молчать! Дорогой дневник, только тебе я могу доверить самое сокровенное, и я хочу, чтобы ты знал о нем, даже если он запрещает говорить о себе. Пусть на твоих страницах останутся мои воспоминания о его голубых глазах… о бабочке морфо на лопатке… о разгоряченной коже…

Твоя Мони, она же его Лилия…»

Лили прижимала к уху телефон вспотевшей ладонью. Ее тело покрывали тысячи мурашек. Она вернулась в спальню, подумала, что стоит разбудить Картера, как вдруг…

– Господи боже… – хрипло прошептала она.