Отчаяние все же медленно парализовывало тело — расползалось холодом и покалывало кожу снежинками, внезапно сорвавшимися с неба. Когда мы с Тахиром докурили, город уже накрыло снегопадом. Было ли это дело рук моей ведьмы, заметавшей следы, или это просто осень решила набросить занавес на мою неприглядную попытку что-то изменить в своей жизни — я не знал. Я снова в неведении. Все, что мне осталось — остывшие следы, отголосок легкого запаха, который я добил сигаретным дымом, и воспоминания.
— Она стоит того, чтобы ее искать, — вдруг послышалось тихое.
Я перевел взгляд на Тахира… и потянулся за очередной сигаретой, чтобы не сжать лапу на его горле.
— Вот ты бы заткнулся сейчас на эту тему, — прорычал, тяжело дыша. — Или может оказаться, что наша с тобой бойня впереди.
— А ты бы поговорил, пока я готов послушать, — усмехнулся он. — Между нами ничего не было.
— Она тебя любит.
— Я тоже ее люблю, — вдруг спокойно ответил он. — Она слишком много сделала для меня. Бывали дни, когда в себе меня держала только Катя. Я обязан ей жизнью.
— Пушку к ее виску приставлял тоже от любви? — зло щурился я на него.
— Мне сложно себя за это простить, но не мне тебе рассказывать, как легко нас загонять в ловушки без права выбора. — Не поспоришь. Показалось, что появилась возможность пошевелиться и никого не убить. И я чиркнул зажигалкой, поджигая сигарету. — Пока не поймешь, что мир не делится на чёрное и белое, на любовь и ненависть, не сможешь быть с Катей и не делать ей больно на каждом шагу.
— Ты, смотрю, научишь, — огрызался я.
— Я старше.
— Ты врешь Марине.
— Я не предлагал на меня молиться.
— А что ты предлагаешь?
— Научиться различать, где прошлое, а где будущее. Перестань жить прошлым. Мной, Серым и прочим дерьмом, которого пришлось хлебнуть.
— Да с чего ты взял, что я живу прошлым? — проворчал я, щурясь на снег.
— У тебя на морде написано. Ты же снова сделал что-то такое, что Катя сбежала.
— К тебе…
— Как же хочется тебя удавить, — закатил он глаза и вытянул у меня пачку из руки.
— Это бы многое решило.
— Не решило бы главного. Ее будущее — с тобой. А моё — с Мариной.
Позади тихо щелкнули двери, и с волчары сползла самоуверенность. А потом послышался мат. Да такой забористый, что не знай я Марину, охренел бы. Сбруев тоже охренел. Обернулся, не решаясь втянуться в эпицентр праведного гнева своей женщины. И так мы и замерли вдвоем плечом к плечу. Когда Марина выдохлась и заметила меня, я выбросил сигарету, тихо усмехаясь:
— Я бы на твоем месте наизнанку вывернулся, чтобы она больше такого не произносила.
— На это и расчет, — насупился волчара.
— Она у меня умница, — не отказал я себя в удовольствии подергать ему нервы в ответ.
— Вали давай.
Найти его было несложно, хотя ехать пришлось довольно долго. Заповедники Карелии — не то же, что поселения в Подмосковье. Кажется, у всех, кто был близко знаком с Институтом, наступает такой момент, что хочется убраться от него как можно дальше.
Артур дал адрес отца без каких-либо проволочек. Даже не спросил, когда я намереваюсь поехать к нему. А я и правда долго собиралась. Сначала сидела в Москве, все ожидая, что Стерегов придет и сомкнет пальцы на горле. Но он не пришел. Не звонил, не искал встреч — только снился. Каждую ночь во сне я видела его, стоявшего в мастерской над картиной, которую мы начали рисовать вместе. И столько горечи было в его позе и застывшем взгляде, что мне казалось — это я во всем виновата. И снова неслась коридорами больницы кого-то спасать, теряя Стерегова и себя в нескончаемых лицах.
Когда я решилась уехать из города, даже не пряталась. Никакого колдовства, никаких любимых мной мороков. Но никто не остановил.
Несколько дней я гуляла по Питеру, потом доехала на автобусе до Сортовалы, пожила на базе отдыха... Я словно подкрадывалась к прошлому, пытаясь не привлечь к себе его внимание. А вдруг не смогу посмотреть ему в глаза и сбегу? Нет, я понимала, что не виновата в том, что мать бросила отца. Но я боялась другого. Страшно было представить, что он вдруг меня не примет, не подпустит и вообще не поверит в то, что я существую. А как ему доказывать? В мыслях роились сотни вопросов. Зачем я отцу, если он счастлив? За тем, что я несчастна? Но он мне ничего не должен — он же обо мне не знал.
Когда я уставала от мыслей об отце, становилось просто пусто. И все внутри замирало на какое-то время.
И вот одним ясным заснеженным утром я всё же нашла в себе силы подкрасться к отдаленному двору на берегу лесной реки. Машину я отпустила за несколько километров до въезда в поселок. Если ничего не выйдет, мне нужен будет этот путь назад пешком, чтобы прийти в себя. Хватит ли его? Вряд ли. Но я хотя бы пойму, как жить дальше.
Я мялась у калитки в мрачных мыслях, все не решаясь постучать. Вокруг стояла такая пронзительная тишина, что все больше хотелось так все и оставить…
Только двери вдруг открылись сами. Да так неожиданно, что я замерла, вылупив глаза на…
…отца.
