Аэропорт огромный, в нём куча входов и выходов. Тысячи людей курсируют, занятые своими делами, я вливаюсь в поток, напитываюсь бешеной энергетикой. Даже к паспортному контролю приходится ехать на подобном вагончику метро поезде, а внутри него хром и слепящий глаза свет.
Будто во сне прохожу паспортный контроль, наслаждаюсь комфортом терминала. Здесь куча ресторанов, магазинчиков, и я, вдруг оголодавшая, покупаю большой бургер и жадно его съедаю.
На парковке меня уже ждёт нанятый заранее водитель, я ныряю в машину, откидываюсь на мягкое кожаное сиденье и закрываю глаза.
– В Монтрё? – спрашивает водитель на ломаном английском, а я киваю. – Не спите, смотрите в окно. Красота!
И правда, что это я?
Машина мягко двигается с места, я прилипаю носом к стеклу, любуюсь. Всего десять километров по живописной дороге, и мы в Цюрихе, а дальше на Запад к кантону Во, прямиком к Монтрё – в его пригороде есть замечательная клиника. Клиника, где лежит Катя.
Когда на горизонте появляются острые пики Швейцарских альп, а позади остаётся суета курортного Монтрё, я выхожу из машины и двигаюсь по узкой дорожке прямиком к древнему замку, окружённому горными вершинами и буйной реликтовой зеленью. Отсюда открывается прекрасный вид на Женевское озеро, а воздух пахнет сладко, пьяно.
Вокруг такая красота, что я не тороплюсь, наслаждаюсь видами, дышу полной грудью, запоминаю детали, вдохновляющие мелочи. Лечение в этой клинике – дорогое и долгое, но я уверена, что здесь Кате помогут.
Нужна ли она кому-то, кроме меня? Не знаю. Даже Ира, наша с ней подруга, и та давно уже не верит, что Кате можно помочь. Никто не верит, а мне больно терять надежду. Не хочу и не буду.
Назвав своё имя, я жду, когда разъедутся в стороны шикарные ворота. Меня, будто родную, встречает улыбчивая медсестра и проводит к врачу, который лечит мою Катю.
Мы с ним быстро находим общий язык, и вскоре беседуем, будто давние друзья. Мне нравится атмосфера, комфорт, а ещё вера в то, что любого пациента поставят на ноги, любой диагноз смогут вылечить.
– Катерина в сложном состоянии, но мы специализируемся на тяжёлых случаях, – с полной уверенностью заявляет доктор и улыбается, а вокруг глаз разбегаются лучики морщинок.
– Можно её увидеть?
– О, конечно! – оживляется врач и самолично провожает меня к подруге.
Эта клиника совсем другая. Не похожая на тюрьму, а больше на уютный дом, где любят каждого. Меня ведут через анфиладу переходов, мимо роскошной гостиной, вверх по лестнице в библиотеку. Теряюсь, но врач горделиво улыбается, очень довольный собой, и распахивает тяжёлую инкрустированные ценными породами дерева дверь.
Я попадаю в просторную комнату. Вдоль стен стеллажи, они простираются до самого потолка, забитые разноцветными корешками. Пахнет сладостью и книгами.
– Проходите, Тина, Катерина читает.
Катя читает? Моя Катя, которая ещё две недели назад могла только складывать кубики и бормотать себе под нос что-то? Она читает?
Врач, его зовут Дитрих, подталкивает меня в спину, мягко и ненавязчиво, заставляет переступить порог. Делаю шаг, вся окружающая меня роскошь меркнет, когда я вижу Катю. Она сидит, сложив ноги “по-турецки”, на коленях лежит раскрытый томик стихов, а подруга медленно водит пальцами по строчкам, будто бы читает.
– Идите к ней, Тина, – Дитрих улыбается мне и, кивнув напоследок, мягко прикрывает дверь.
В библиотеке, кроме нас с Катей, больше никого. Комната огромная, и мне требуются все силы, вся воля, чтобы дойти до сидящей на полу подруги. Страшно, честное слово. Очень страшно.
За прошедшие шесть лет мы ни разу с ней не говорили. Я люблю её, но совсем разучилась с ней контактировать. Будто бы всё это время вместо подруги была оболочка и память о ней, прежней.
Я подхожу, останавливаюсь рядом, но Катя не реагирует на моё появление, только тонким пальцем по строчкам водит. Присаживаюсь рядом, инстинктивно принимаю ту же позу, заглядываю в лицо. Острый профиль, тёмные волосы, обрамляющие лицо, красивый нос и пухлые губы – когда-то Катя была настоящей красавицей, а спустя шесть лет, стала тенью себя прежней, но за две недели, что живёт здесь, будто бы расцвела. На щеках появился румянец, а кожа уже не такая бледная.
– Катя, – трогаю её за плечо.
Осторожно касаюсь, а пальцы дрожат. Чувство вины топит меня с головой, я пытаюсь справиться с ним, но оно выливается слезами. Ничего не могу с ними поделать, льются и льются, не остановить.
Палец Кати замирает над строчкой, а я глажу подругу по плечу, впитываю её тепло, передаю свои эмоции.
Катя поворачивается ко мне, смотрит рассеянно, но вдруг фокусируется на мне, взгляд становится осмысленным, ясным.
– Тинка, – Катя улыбается, но надолго её не хватает: снова уплывает в глубины своего мутного сознания и переключается на книжку, которую держит на коленях.
– Ты узнала меня, – шепчу, поражённая тем эффектом, которого достигли врачи за две недели.
Они смогли сделать то, чего не могли добиться почти шесть лет.
Я обнимаю Катю, а она сопит мне в шею, но не вырывается.
