Я ощутила запах его тела, гибкого и сильного, пропитанного гормонами. И больше не могла противиться: его аура совершенно лишала меня воли. Мое тело обмякло, словно из него вынули пружину, безудержный гнев куда-то испарился. И остались одни слезы. Я разрыдалась, и мне стало легче.
— Извини меня, — произнес Мудзу тихо и отчетливо.
— Ничего. Я просто взбалмошная бабенка, начисто лишенная женских достоинств, — пролепетала я, всхлипывая.
Конечно, всерьез была произнесена лишь первая часть фразы. Что до второй, то есть до женских достоинств, то это была горькая ирония — ведь Мудзу утверждал, будто на кухне женщина выглядит особенно привлекательно.
— Ты… — сказал он, дотронувшись пальцем до моего лба и укоризненно покачав головой.
Мы молча смотрели друг на друга, и снова возникло ощущение, что мы оба глядимся в зеркало. Только на этот раз оно было чистым и незамутненным. У нас не осталось никаких сомнений: мы справимся с любой бедой, потому что мы рядом и хотим оставаться вместе. Спустя какое-то время мы оба посмотрели на флакончик с лосьоном, который я швырнула в унитаз. Я нахмурилась и с причитаниями, преодолевая брезгливость, двумя пальцами выудила его оттуда, бросила в раковину и пустила воду.
— Что ты делаешь? — Мудзу был в шоке.
— Знаешь, эта штука обошлась мне в сто пятьдесят баксов. Жалко выбрасывать такие деньги на ветер!
— Ничего себе, — присвистнул Мудзу. — Примите мое восхищение, мадам!
Я притворилась, что не заметила его издевательского тона.
Выходя из ванной, он предложил:
— Может, останемся дома и закажем что-нибудь в «Китайском уголке»? Да и потом, у нас есть овощи и рис, так ведь?
Он принял поистине соломоново решение — сохранить лицо и все-таки поесть!
После ужина я с небывалым рвением целых сорок минут убиралась на кухне, а потом вскипятила чайник и приготовила две чашки чая. Поскольку от природы женщины склонны ублажать мужчин, то они довольно легко поддаются дрессировке, конечно, при условии, что по-настоящему влюблены.
Глубже, глубже впивайся устами сладкими, женщина…[7]
Совершенно мудрый, совершая дела, предпочитает недеяние[8].
Мы нежились в джакузи, погрузившись в булькающую, пузырящуюся воду. Медленными и сильными движениями Мудзу растирал мне спину губкой.
Через какое-то время он нарушил молчание:
— Ты действительно хочешь ребенка?
Я кивнула.
Он признался, что собирался завести ребенка с одной из своих бывших подруг, но передумал, решив, что она не годится в матери его будущему малышу. Я немного помолчала, а потом сказала, что сама смущена тем, насколько неотвязно меня преследует мысль о детях.
— В этом нет ничего необычного, — заметил он, протягивая мне губку. Теперь я терла ему спину. — В твоем возрасте из-за усиленного выделения эстрогенов обостряется естественное стремление иметь детей, это материнский инстинкт.
Некоторое время мы молча лежали в разных концах ванны, наслаждаясь теплом обтекавшей тело воды.
Мои волосы колыхались в воде, как черные водоросли. В ярком свете влажный воздух ванной комнаты окрасился в нежные радужные тона. Вода в джакузи впитала аромат наших тел и обоюдное желание, охватившее нас.
Сначала робко, а затем сильнее и напористее Мудзу прикоснулся большим пальцем ноги к бугорку между моих ног. Его палец нырнул туда, словно скользкая, вкрадчивая рыбка.
Я не отрывала от него взгляда, позволяя ему забавляться с моим телом. В этот момент я целиком и полностью принадлежала ему — каждый волосок на моей коже, каждый палец.
Он плавно приблизился ко мне, и под его пристальным взглядом, в котором было столько первобытно-звериного и божественного одновременно, я застонала от захлестнувшего меня желания.
Он прикоснулся ко мне рукой и ввел внутрь палец, и я почувствовала, что это тот самый левый мизинец, на котором не было фаланги. Стремительный ток крови обжигал тело изнутри, как огненная лава, извергающаяся из жерла вулкана. Лицо полыхало, как в лихорадке, будто меня пожирал неизлечимый недуг. И возбудителем этой любовной лихорадки было плотское влечение, непостижимое, безрассудное и всепоглощающее.
Но он не овладел мной, а лишь изводил ласками, разбередив пальцем самое чувствительное место, заставив меня изнывать от страсти и змеей извиваться в воде. Казалось, его обрубленный палец проник не во влагалище, а в самые глубины мозга, в подсознание. Он повелевал моим телом, подчинив и совратив разум.
— Ну же, давай, — доносился до меня его далекий вкрадчиво-повелительный голос, словно соблазнительный зов сирен над морской гладью. — Давай, иди ко мне, иди же…
В предвкушении наслаждения моя плоть напрягалась, томление становилось все невыносимее и острее, мозг и чрево изнемогали от нестерпимого ожидания, пока, наконец, плотина не прорвалась и тело и сознание не погрузились в пучину оргазма, необъятную, как Тихий океан.
