Из сердца ушли тревога и одиночество, а на освободившееся место бурным водоворотом хлынула жизнь. Иногда, чтобы выжить в житейском море, нужно плыть, отчаянно загребая руками, а иногда — безвольно и умиротворенно дрейфовать по течению в неведомую даль.
Пережив кухонный скандал, мы с Мудзу сблизились еще больше.
Он повел меня на бейсбольный матч; играли «Нью-Йоркские янки». Мы ели хот-доги и пили кока-колу, хотя нам не нравилось ни то, ни другое. Но, судя по всему, именно для этого на городском стадионе и собирались многотысячные толпы болельщиков.
Во время матча Мудзу растолковал мне правила игры. В Китае я ограничивалась просмотром телевизионных трансляций соревнований по пинг-понгу и прыжкам в воду. В этих видах спорта китайцы неизменно с легкостью побеждают на международных чемпионатах.
С точки зрения многих китайцев, бейсбол — это что-то вроде ношеных портянок, невообразимо длинных и с душком.
И все же вид всех этих атлетически сложенных мужчин в белых рейтузах, плотно облегающих упругие бедра; мужчин, которые все как один не сводили глаз с крохотного белого мячика, — удивлял и занимал меня.
В Китае я от кого-то слышала шутку: «В двадцать лет женщины похожи на футбольный мяч — за них идет борьба, все хотят их заполучить. В тридцать они напоминают шарик для пинг-понга — их перебрасывают от одного мужчины к другому. А вот в пятьдесят они подобны мячу для игры в гольф — все стремятся зашвырнуть их как можно дальше». Когда я пересказала эту шутку Мудзу, он знакомым жестом дотронулся кончиком пальца до моего лба и спросил:
— А как насчет сорокалетних?
— Не помню, — призналась я.
Я всегда любила рассказывать анекдоты, но у меня это никогда не получалось. Над анекдотом в моем исполнении обычно смеялась лишь я сама.
— Но если применить то же сравнение к мужчинам, — продолжила я, — то получится, что богатый и любящий — это футбольный мяч, за которым гоняются все игроки на поле; бедный и любящий — шарик для пинг-понга, мыкающийся по разным углам, а бедный и не любящий — это мяч для игры в гольф. Разве не так?
Я пристально посмотрела на Мудзу. На этот раз он рассмеялся.
— Ты неисправима, — сказал он, качая головой.
Вскоре после бейсбольного матча я меня украли кошелек. Мудзу, как мог, утешал меня. Он даже помог мне связаться с банком, аннулировать все кредитные карты и подать заявку на выдачу новых. Но когда пришло очередное ежемесячное банковское извещение о состоянии моего счета, я пришла в ужас. Я заявила о краже кредитных карточек, опоздав всего на один день. И к этому моменту карточку обналичили на сумму в несколько тысяч долларов!
Я просмотрела присланный банковский отчет о расходах, чтобы узнать, на что же вор потратил эти деньги. Пятьсот долларов он оставил в одном из магазинов «DKNY»{43}, еще полторы сотни — в «Фурла{44}» и полторы тысячи баксов — в «Эмпорио Армани»{45}. Я чуть не задохнулась от злости. От моей квартиры до Западного Бродвея каких-то жалких пятьдесят ярдов. Оттуда рукой подать до офиса Мудзу и до этих трех магазинов. Вор, а вернее, воровка отличалась наглостью и расчетливостью — я целую неделю ходила в «DKNY» и облизывалась на черное кожаное пальто, но так и не решилась его купить. Та, что украла мою кредитку, оказалась менее прижимистой.
Мудзу заверил меня, что, когда все разъяснится, банк непременно возместит мне ущерб. Он позвонил туда и попросил выслать бланки и образцы заявок об утере кредитных карточек. У меня заполнение казенных документов всегда вызывает массу проблем. И здесь не обошлось без помощи Мудзу. Но, к сожалению, по рассеянности он забыл вовремя отправить заполненные бумаги, и спустя какое-то время из банка снова прислали чистые бланки заявления.
Мудзу вообще был очень заботлив и внимателен. Когда я мучилась от приступов предменструальных болей и готова была утопиться в унитазе, Мудзу массировал мне поясницу и заваривал чай с имбирем.
Когда, изрядно перебрав, в баре отеля «Гудзон» я затеяла пьяную ссору с кокетливым молоденьким геем, прильнувшим к плечу пожилого застенчивого мужчины, и дело едва не дошло до драки, потому что мы уже стали швырять друг в друга бокалами, именно Мудзу выручил меня из этой передряги. И ни слова упрека. Он лишь заметил, что некоторые из ругательств, которые я выкрикивала, произносятся иначе.
Я твердо решила бросить пить, курить и принимать транквилизаторы.
В общении с Мудзу я черпала мужество и уверенность. Хотя, если взглянуть на ситуацию с другой стороны, привязанность к нему превратилась в своего рода наркоманию — восхитительное, новое, захватывающее пристрастие, в плену которого я согласна была провести остаток дней в этой жизни и во всех последующих.
Мудзу начал учить меня основам даосистской созерцательной медитации и Тай-чи{46}.
