— Если ты меня покинешь, я возненавижу тебя, — в изнеможении выдохнула я, словно в бреду. — Потому что теперь я уже не в силах уйти сама.
Той ночью в лунном свете я и не спала, и не бодрствовала.
И, наконец, услышала историю о том, как он лишился пальца. Оказалось, его вовсе не откусила обезумевшая от страсти женщина. И не отрубил ревнивый муж любовницы. И автокатастрофа тоже была здесь совсем не при чем, как и спортивная травма. И свирепые лесные волки не имели к этому ни малейшего отношения. Все мои прежние предположения растаяли, когда я услышала рассказ о подлинных событиях.
Он сам отрубил себе палец.
— Это было двадцать лет назад, — начал он. — Я был очень молод и импульсивен, немного похож на тебя нынешнюю. — Он обнял меня и поцеловал в волосы. — Я возглавлял студенческий совет в одном из лучших колледжей Японии, но меня исключили из-за пьянства и дебошей. Позже я стал настоящим панком. Это долгая история. И вот однажды я встретил старца, который изменил ход моей жизни. Я был так потрясен его жизненной философией, что хотел, как за учителем, безоглядно следовать за ним повсюду, через высокие горы и бурные реки. Но он был категорически против. И тогда, чтобы убедить его в искренности и серьезности своих намерений, я отрубил себе палец. Никогда не забуду, как он смотрел на меня после этого. Его глаза излучали безграничное сострадание, а еще в них сквозило неодобрение и сожаление. Он сказал, что мой поступок был продиктован эгоизмом и величайшей глупостью, что он противоречит всей его вере и что я смогу следовать за ним, только если пойму это. Потом он повернулся и бесследно исчез.
Меня до глубины души тронул рассказ Мудзу. Неудивительно, что у него был такой своеобразный, ни на кого не похожий нрав. Причина крылась в том, как он рое, какой выбор делал на разных этапах жизни. Он был для меня загадкой. С одной стороны, он располагал к себе, внушая безграничное доверие. А с другой — все время оставался отстраненным, ускользая от абсолютной близости. И когда он лежал рядом, так близко, что можно было дотронуться до него рукой, на самом деле был далеко, где-то там, за туманным горизонтом.
— А что потом? — спросила я.
— Год спустя мне показалось, что я постиг смысл речей старца, и я решил отправиться на его поиски. Увидев меня, он лишь кивнул и произнес: «Вот ты и пришел». И я следовал за ним в скитаниях по самым прекрасным уголкам Японии, мы взбирались высоко в горы и пересекали реки, пока однажды он не решил заняться дзэн-медитацией, по обычаю, сидя лицом к стене.
Он сделал небольшую паузу и добавил:
— А потом я познакомился с американкой и приехал с ней в Нью-Йорк.
— А чему именно научил тебя этот старец?
— Если упрощенно, то познанию жизни и любви… Возможно, тебе это покажется странным, но целый год, когда я неотступно следовал за ним, я ничего особенного не делал: тихо сидел под деревом или на берегу реки. Он молчал. И я молчал. Он был недвижим. И я не шелохнулся. Я привык, можно даже сказать, пристрастился к этому состоянию совершенной неподвижности. Оно всеобъемлюще и необъятно. Это очень трудно объяснить словами, да и мне раньше это было непонятно, только совсем недавно стало ясно.
— Что стало тебе ясно?
— На грани неподвижности и пустоты можно обрести смысл бытия, познать великую истину, сущность мироздания и человечества.
— А в чем истина?
— Бытие несущественно, небытие и есть суть бытия. Спокойно созерцая мир вокруг себя, ты постигаешь его во всей необъятной полноте, проникаешь в смысл сущего.
— Лао-цзы говорил об этом еще две тысячи лет назад.
— Слова не умаляют истинности учения, — он замолчал.
Мне был виден его резко очерченный профиль, разрез глаз, нос и рот, мягкие и нежные, как у подростка. Уголок рта был скорбно опущен, как у расстроенного ребенка.
— А ты все еще общаешься со своим учителем?
— Он отошел в иной мир.
— Прости, мне так жаль, — я наблюдала за ним, затаив дыхание.
— Ничего… Жизнь — это всего лишь сон. Жизнь и смерть неразрывны, поэтому смерть не страшна. Самое ужасное не в том, что люди смертны, а в том, что многие из живых на самом деле мертвы, ибо живут плохо.
— В Китае таких называют «зомби».
Он засмеялся и чмокнул меня в губы:
— Давай-ка спи.
В ночном воздухе колебались зыбкие голубые тени, словно слабые всполохи огня; какое-то время они мерцали, а затем погасли. И остался лишь ровный лунный свет да я в полудреме посреди ночной тишины.
Время работать. И время любить.
А на остальное нет времени.
По улице деловито сновали автомобили, верхушки высоток сверкали в прозрачном воздухе. Я бесцельно бродила по тротуарам и аллеям Манхэттена, ошалевшая от переполнявших меня впечатлений — и все благодаря Мудзу.
