– Я все вспомнил, – повторил тот, обводя их всех взглядом. – Чайная… голубой дом с резными наличниками. Он меня поразил красотой. Я его разглядывал долго в тот день, когда отец и она… Она ублажала отца прямо в нашем джипе, на обочине. Она голосовала шоферам у чайной. И отец остановился, подобрал ее. Мы втроем немного отъехали, и папа велел мне ждать снаружи, но не выбегать на трассу. Я стоял в бурьяне на пустыре и разглядывал придорожную чайную… узорную резьбу наличников… Мечтал пожить в этом доме прямо из сказки или мульта про Царевича и Серого Волка… А потом папа открыл дверь машины и окликнул меня. Добрый, благодушный, веселый… И мы отправились в супермаркет. Тот, где торговый зал с тележками… И она поехала с нами…
Они все в гробовом молчании ждали продолжения.
– Она была совсем молодой, – прошептал Серафим. – Гораздо моложе мамы. Темные волосы… загорелая… накрашенная… ей было лет девятнадцать… Топ на бретельках, короткие шорты, кроссовки и куртка-джинсовка замызганная… и сумочка… и рюкзак… Мы потом с папой все это сожгли в костре. Старались ничего из ее вещей не забыть. Она сказала: добирается с юга автостопом до Москвы. Денег у нее нет, дает шоферам за подвоз… Торгует собой… Короче, проститутка. Отца она попросила подбросить ее до пристани в Тарусе. Но она ему, наверное, сильно понравилась, и он предложил ей затариться спиртным в супермаркете и отправиться к нам на Кручу, «на рыбалку». Он потом понизил голос и произнес шепотом другое слово, нецензурное… Но я услыхал. А она поняла папу и заржала. Тоненько, звонко… голосишко – серебряный колокольчик…
Пауза.
– В супермаркете я побежал за соком и туалетной бумагой к стеллажам. Еще взял газировку, печенье и чипсы… Все мамой запрещенное, а отцом разрешенное. От кондиционера веяло холодом, и я наслаждался: на улице сильно пекло солнце. – Бесстрастный голос Симуры звучал ровно и спокойно. – Дома, на Круче, я схватил из сумки рулоны бумаги и помчался в нашу уборную. Мне давно хотелось в туалет. Папа мне крикнул вслед: «Сима, дверь закрой, не позорься. У нас же гостья». Раньше-то я сидел в уборной – дверь настежь, глядел на Оку… Сделав свои дела, хотел зайти в дом, но они там закрылись с ней на крючок. Папа выставил мне на крыльцо сок, газировку, печенье и чипсы… Мой полдник. Я долго сидел, играл в мобильном… Ждал, пока они…
Пауза.
– В сумерках отец вновь позвал меня. Они были с ней уже сильно пьяные оба. По участку прошмыгнула бездомная кошка, и она… начала швырять в нее с крыльца бутылки из-под водки. Две бутылки упали в траву у калитки. Она мне призналась, что ненавидит котов. А я пялился на нее… я ее ненавидел в тот момент. Желал ей поскорее свалить с нашей Кручи. Она была ведь… не мама! И поэтому лишняя. А папа накануне мне обещал рыбалку и сома – о нем болтали в Кукуеве. Сом – царь-рыбина, хватавший коров на водопое за их тугое вымя… А она сама оголила сиськи передо мной – стянула топик и начала плескаться у колодца, не стесняясь меня. Папа ей крикнул: «Туся, не совращай мне мальца!» Она хлестала шампанское прямо из горла за столом. И пыталась танцевать брейк, но еле на ногах уже держалась. А папа тоже пил… он млел, разгорался вновь. Отправил меня спать за перегородку. И я заснул под гул их голосов и ее серебристый хохот…
Серафим аккуратно, стараясь не пролить, пригубил коньяк. Повествуя, он держал стопку в руке. Они не задавали ему вопросов. Они просто не находили слов…
– Я проснулся от света ночью. Они запалили свечку у дивана. Огонь я увидел сквозь дырку в доске перегородки. Прямо мне в глаз вонзился лучик и разбудил… Я прижался лицом к перегородке и сквозь дырку увидел тени на стене залы. А потом на диване – их обоих. Папа сидел, откинувшись, а она верхом, и он мертвой хваткой держал ее за горло. А она билась уже слабо… хрипела… ее тонкие руки взметнулись, она пыталась оторвать его пальцы от шеи… Но не смогла. Ее руки упали бессильно… Голое тело выгнулось в агонии. А его вид был дик и ужасен в тот миг, и я…
Серафим всхлипнул, закрыл ладонями лицо.
– Я заорал: «Папа, ты ее задушишь! Папа, ты ее убил!»
Он резко отнял ладони от мокрого от слез лица.
– Отец отвалился к стене, тяжело дыша. А ее голое тело рухнуло назад и скатилось с дивана на пол. Отец сначала даже не понял ни фига… Позвал ее. А она не ответила. Она уже не дышала. Папа ее задушил.
Тени на стене в свете лампы, зажженной среди бела дня в кромешном мраке…
– А дальше? – хрипло спросил Гектор. – Как поступили вы с отцом вместе?
– Я спрыгнул с кровати. Вбежал в залу. Отец пьяный, голый, всклокоченный, перепуганный, жалкий… он слегка протрезвел, возился возле тела, щупал пульс, тряс ее, словно куклу. Потом глянул на меня. Никогда не забуду его лицо…
«Но он же забыл его лицо! – пронеслось в голове Кати. – Он вычистил из памяти все страшное, заместив ложными галлюцинациями… иллюзией… И лишь чудо пополам с новым шоком заставило его вновь заглянуть с той… его собственной Кручи в бездонный омут амнезии…»
