– Папа начал плакать и пить водку из горла. Все повторял: «Я не хотел… Девочка бедная… прости меня…» – продолжил Серафим. – Он ослабел и растерялся. А я смотрел на труп на полу и размышлял. Это я ему предложил увезти тело и тайком похоронить.
– Ты? В свои одиннадцать? – вырвалось у Гектора.
– Папа ее задушил и оплошал. – Серафим поднял на него свой темный взор. – Он даже не сразу оделся, забыл про свою наготу предо мной, ребенком. Я ему внушал: «Уравнение с одним неизвестным перед нами…» Я уже тогда увлекался уравнениями вне школьной программы. Если неизвестное останется неизвестным, никто ничего не узнает. Просто надо спрятать тело, так всегда поступают в детективах, а я смотрел сериалы по телику и в Сети. Я сказал папе: «Увезем ее подальше в лес. Она нездешняя, приезжая, кто ее хватится? Нет игрека в уравнении, и его решить нельзя». И папа… он взирал на меня, словно это я был старшим, а он – моим несмышленым сыном… Удивленно и благодарно, с надеждой и страхом.
– Все Он Лжет, – отчетливо, громко, отрывисто заявил Полосатик-Блистанов.
– Я не обманываю, я все вспомнил. – Серафим резко подался к нему.
– Мутишь ты, тварь! – Блистанов сам шагнул к нему. – Трое вас было, да? А про Ариадну Счастливцеву забыл? Твоя бабка твердила: она своими глазами видела папашу с ней на стоянке супермаркета. Бабке врать резона нет. Она говорит правду, а ты, подонок скользкий…
– Нет же, нет! – страстно выкрикнул Серафим. – Не было никакой Ариадны! Я же все вспомнил!
– Твоя бабка ее видела. Урод! – Полосатик-Блистанов резким взмахом руки выбил у него стопку с коньяком.
– Сеня! Отставить базар! – Гектор оттащил его за худи назад, иначе они бы сцепились врукопашную.
– Арсений, подождите, – вмешалась и Катя. Ее страшила мысль:
Гектор отыскал в контактах номер Фабрикантши, продиктованный ему когда-то Симурой, набрал в одно касание и отдал мобильный Кате, включив громкую связь.
– Алло! – раздался голос Раисы Бодаевой.
– Здравствуйте, простите за беспокойство… – Катя старалась говорить спокойно, но ее переполняло волнение. – Нам надо срочно уточнить одну важную вещь.
– У вас с мужем снова ко мне вопросы? – усмехнулась Раиса. – Валяйте, спрашивайте.
– Вы нам сообщили, что незадолго до убийства Геннадия Елисеева вы его видели на автостоянке супермаркета в Тарусе, – Катя подбирала слова, – в компании его любовницы Ариадны Счастливцевой.
– Арьки?
– Вы упомянули: «с его шлюхой».
– Ну да, – хмыкнула Раиса. – Я их видела.
Полосатик-Блистанов сделал рукой жест футбольных фанатов – го-о-ол!! Симура поднялся с дивана.
– Только это была не Арька, – раздалось по громкой связи.
– А кто же тогда? – спросила Раису Катя.
– Я, наверное, от беспокойства нечетко сформулировала мысль, и мы с вами не поняли друг друга, – холодно ответила Раиса. – Шлюха… обычная уличная путана. В Тарусе в те времена работала старая чайная для дальнобойщиков, и путаны туда слетались мухами на мед. Гена подцепил себе самую молоденькую, кажется, Наташку Бабочку, если мне память сейчас не изменяет. С ней переспала половина нашего и соседнего городка. Она всем мужикам пела одну песнь, мол, путешествую автостопом в Москву с юга и денег нет на проезд. Но она никуда не путешествовала, просто сшибала деньги с шоферов на трассе, трахаясь со всеми подряд. Кстати, покойного Кроликовода… майора Буланова, тоже с ней наши кукуевские замечали еще весной – прямо в машине он ее имел, бесстыдницу. Позже она все же куда-то отвалила из Тарусы, видать, действительно рванула в Москву, продавать себя уже в столице. А в июле она еще здесь ошивалась, и Гена, сущий старый кобель, на нее польстился. – Раиса Фабрикантша горько усмехнулась: – Проститутка на него вешалась на стоянке, Наташка Бабочка. А не Ариадна. Я удовлетворила ваше… неуемное любопытство?
– Исчерпывающе. Спасибо вам большое. Теперь все ясно, – вежливо ответила Катя.
Призрак Ариадны, живой и невредимой, за которым они гонялись столь долго и тщетно, поманил их вновь и растаял в тумане – уже навсегда…
– Отец ее один раз лишь при мне назвал по имени, – произнес Серафим, когда связь разъединилась. – Туся… Мы собрали все ее барахло и сняли постельное белье с дивана. Отец притащил брезент, сохранившийся еще от деда Ильи. И мы вместе расстелили его на полу, уложили ее на брезент и закатали, словно в ковер. Голая, растрепанная, с багровым распухшим лицом и прикушенным языком… На шее серебряная цепочка и сердечко-подвеска…
– Вай-вай! – ахнул Ишхан. – Вай, ахперес![34]
