Сами же апологеты церкви не раз давали свидетельства иных мотивов неприязни к обезьянам. Кардинал Меннинг в Англии объявил дарвинизм «скотской философией» и разъяснил почему: выходит, что «бога нет, а обезьяна — наш Адам». Российский профессор А. Тихомиров, считавший учение Дарвина «английской болезнью XIX в.», писал в 1912 г., что эволюционист, утверждающий животное происхождение человека, «вступает в прямую борьбу с христианством». Да это же всегда было очевидно для всех, особенно для людей науки! Прекрасно сознавал это, как мы уже говорили, и сам Чарлз Дарвин. Хотя спор касался как будто науч-
ных проблем, пишет шведский профессор А. Еллегард, в действительности он определялся скрытой или открытой идейной борьбой.
Иначе и быть не могло! Не личные отношения Гексли и Оуэна, имевшие, возможно, какое-то частное значение, определяли существо векового спора, не «чудачества» выживающих из здравого ума фанатиков, не «обида» за обезьянью генеалогию человека, за родство с этими «уродливыми копиями» людей, нет... И не была в целом борьба в приматологии выражением «обычного» сопротивления новым идеям, как не был главным действительно дававший себя знать многовековой психологический груз отрицательного отношения к приматам (насаждавшийся, не забудем, также церковниками) — он, конечно, сказался и в науке, и в литературе, и искусстве.
Главная причина ожесточенной борьбы с симиальной теорией, с мнением об особом сходстве и родстве человека с обезьянами кроется в другом. Теория происхождения человека естественным, эволюционным путем нанесла тягчайший удар по религиозному антропоцентризму, по «божьей», платоновской исключительности человека. Это был удар по самой распространенной форме идеализма — религии. Фактически по трем религиям, игравшим в истории человечества колоссальную роль. Равный по силе удар трудно сыскать в истории цивилизации. Вероятно, только идея гелиоцентрической системы мира может быть сопоставлена с ним по мощи воздействия на устои теологии. Торжество эволюционизма, естественного происхождения организмов, предрешало крах фундаментальных основ Библии, а с ним столь долго и жестоко оберегавшейся религиозной картины мира.
Книга Дарвина, пишет известный американский биолог Т. Добжанский, «содержала, возможно, самую революционную из когда-либо высказанных научных идей, касающихся природы человека...» Теория эволюции Дарвина была настоящей революцией не только в знаниях, но и в сознании. Вовсе не случайно, что сам Дарвин вынашивал идею трансмутации видов и естественного происхождения человека во второй половине 30-х гг.— именно в те же самые годы, когда он, по его признанию, терял веру в Ветхий завет (1836 — 1839)! *
* См.: Дарвин Ч. Воспоминания о развитии моего ума и характера (Автобиография). М., Изд-во АН СССР, 1957, с. 98.
Подобные совпадения неизбежны были в сознании многих людей.
Вот откуда ненависть клерикалов к дарвинизму, а заодно и к «гнусным праотцам» человека — обезьянам. Приматология оказалась в фокусе яростной борьбы идеализма с наступательными материалистическими положениями естествознания. Конечно же, это обстоятельство не могло пройти бесследно для науки о ближайших родственниках человека. Поэтому наряду с обычно принимаемыми причинами замедленного развития приматологии (трудности завоза и содержания обезьян, наблюдения их на воле) мы вправе считать существенной еще одну, не учитывавшуюся ранее приматологами, а именно: влияние церкви на развитие науки о приматах.
Оно сыграло отрицательную роль и в истории медицинских исследований на обезьянах. Изучать обезьян как таковых, как объект зоологии — еще куда ни шло, с трудом, но все же можно было как-то в новейшее время. Изучать же их как модель человека, ставить на них медицинские опыты, в которых надо исходить из родства и генетической близости с человеком, было вовсе не просто. Между прочим, не случайно старейшее на Земле из ныне существующих учреждений медицинской приматологии — Сухумский питомник обезьян (создан в 1927 г.), или иначе Институт экспериментальной патологии и терапии АМН СССР, находится в стране, где третирование дарвинизма, разумеется, невозможно.
Можно спросить: как же случилось, что не столь уж скрытое враждебное отношение церкви к приматам в раннем средневековье, на всем протяжении средних веков, в Новое время осталось без должного освещения? Как случилось, что опубликованные в 1935 г. ламентации Линнея, противоречивые мысли о приматах Бюффона, очевидная маскировка Ламарка и других ученых, поразительный в истории науки факт ликвидации отряда Primates и разделение его на два отряда, изнурительная и достаточно известная борьба Гексли и другие подобные примеры остались без внимания тех ученых, которые хоть и изредка, но освещали историю приматологии в 20 — 60-х гг. XX в.?
