Растопыренные пальцы метили в глаза. Лицо, перекошенное яростью, выглядело на редкость некрасивым. В какой-то миг показалось, что девушка раздерет ему лицо, но старший лейтенант, не отворачиваясь, мгновенно выставил руку. Девица вдруг согнулась пополам, рассыпав до самого пола пышные густые волосы, и, раскрыв рот, принялась хватать полными губами воздух.
Посмотрев на стоявших рядом бойцов, старший лейтенант прикрикнул:
— Чего стоим? Вяжите ее! И глаз не спускайте с этой бандеровки! Сущая ведьма!
Отдышавшись, девушка безвольно наблюдала за тем, как дюжий красноармеец вязал узкой веревкой ее запястье.
— Покрепче, — посоветовал Игнатенко. — Не забывай, если эта гадина вырвется и до своих доберется, она с нас живых будет кожу сдирать.
— Го-оспо-ди-и-и! Ненавижу, проклятые зрадники! — вдруг завыла в голос Оксана.
В горницу на крик заглянул дед Николай. Погладив желтеющую бороду, одобрительно кивнул и вышел.
— Предатель, говоришь? — усмехнулся Игнатенко. — А вот только я никого не предавал. Как служил Советской власти, так и далее буду ей служить до конца дней своих!.. А вот ты и есть самая настоящая зрадница. Ты не только всех своих побратимов сдала, а еще и полюбовничка своего. Как только его увижу, так обязательно ему расскажу, кто его предал.
Оксана вдруг размякла и залилась обильными слезами, тихонько поскуливая, прежняя неистовость улетучилась, в мокрых глазах появились пустота и полное безразличие к собственной судьбе. Ей предстоял долгий и обстоятельный допрос, а сил для сопротивления более не оставалось.
— Что с ней делать? — спросил старшина Щербак.
— В управление ее, — распорядился Игнатенко. — Там ее уже ждут, а у меня тут еще кое-какие дела имеются.
Ровно в семь часов утра, как и было обговорено ранее, подъехала разболтанная дребезжащая полуторка.
Старший лейтенант Игнатенко душевно попрощался с дедом — приобнял, как полагается старому знакомому, а потом предупредил:
— О том, что здесь произошло, никому ни слова!
Старик в ответ едко хмыкнул, а потом заверил:
— Не переживай, никому не скажу… Или ты думаешь, что мне моя жизнь не дорога? Я, может быть, и старый, но еще пожить хочу. Мне ведь внуков поднимать нужно, пока мои сыны в Красной армии с фашистской гадиной бьются!
Далее изгороди провожать старик не отважился. Приоткрыл калитку, протяжно скрипнувшую, выпустил офицера. На том и расстались.
Оксане надели на голову холщовый мешок, чтобы ее никто не мог узнать из местных, и вывели огородами к дороге. В предрассветной полумгле были видны лишь размытые нечеткие фигуры красноармейцев, пробиравшихся в высокой траве, слегка склонившейся под тяжелой росой.
Из кабины грузовика выскочил чернявый, разбитного вида боец лет двадцати двух в полевой пилотке, едва державшейся на правом ухе. Он с интересом оглядел девицу, сопровождаемую двумя дюжими «смершевцами», сноровисто открыл борт грузовика и, скинув лестницу, гостеприимно предложил:
— Милости прошу, сударыня!
Вопросов водила не задавал, понимал, что имеет дело с людьми серьезными, да и арестантка — личность не простая, стали бы ей вязать руки при таком усиленном сопровождении!
Девицу, поднимавшуюся по навесной лестнице, поддержали под локоток и указали на пук сена, лежавший у борта рядом с кабиной. Оксана бессильно опустилась, и бойцы, опершись о дощатый борт, расположились по обе стороны от нее. Картина выглядела вполне мирной, даже где-то приятельской.
Старший лейтенант Игнатенко заглянул в кузов. Оксана выглядела подавленной, унылой и нисколько не походила на себя прежнюю.
— Смотри за ней в оба, — предупредил он. — Так, на всякий случай, лишнее напоминание никогда не помешает.
— Так точно, товарищ старший лейтенант, — проговорил один из сопровождающих, коротко стриженный брюнет с ямочками на щеках, и, как в доказательство серьезных намерений, пододвинул поближе «ППШ», — если что, живую ее не отдадим, первая пуля для нее.
Одобрительно кивнув, Игнатенко распахнул кабину и сел в продавленное кресло рядом с водителем.
— Довезешь меня до штаба полка, а дивчину в управление отвезешь.
— Так точно, товарищ старший лейтенант. — Повернув ключ зажигания, водитель вслушался в размеренный рокот двигателя. — Пошла, родимая!
