– Замолчи, дурень! – огрызался Петр. – Сам иди спать! Ура! Виктория! Крышку снял! – Петр торжествующе оглянулся на немца и на Лодыгина с Кульбицким. – Камарат, посвети мне, не вижу!
Кульбицкий поднес свечу и, как три хирурга над больным, склонились они над вскрытыми часами, почти касаясь головами друг друга. Только бормотание было слышно:
– Смотри, Еремеич! Вот она, пружина. Соскочила.
– Непонятно мне, Петр Алексеич, как она соскочить могла? Ежели специально.
– Дурак! Растрясли, мало ли!
– Нее-е! Туга больно!
– Держи, охломон! Щипцы подай! Держи!
Что-то щелкнуло, и Петр, удовлетворенно потирая руки, отошел в сторону.
– Идут! Идут, камраты!
Сдвинул в вместе три штофа и до верха налил.
– Еремеич! Изволь, брат, за работу! Майор! Держи! Виват!
Медикус в углу заунывно проповедовал:
– Ваше Феличество толжен остерегайт излишний употреплений корячительный питие!
– Петр Лексеич, да меня же вахтенный…
– Вахтенному офицеру скажешь, что я разрешил.
Они выпили. Петр хрустнул огурцом. Настроение его, доброе, улетучилось, он как будто сник и поскучнел. Махнул рукой.
– Ступай Еремеич. Инструмент забери. Майор, никого более не пускать. Спать лягу. Иоган, тяжко что-то. Дал бы снанобье какое. В голове шум.
Петр встал и направился к двери спальни.
– Ии… и! – только и успел сказать он, взявшись за дверную ручку, как колени его подогнулись и он с хрипом, судорожно царапая дверь ногтями, сполз на пол. Изо рта шла пена. Все трое бросились к нему.
– Англичане, мичман, называют сии предутренние часы не иначе, как «догс вотч» – собачье время. – Второй лейтенант Ртищев перетаптывался по палубе, тщетно пытаясь согреться: «Кажется, простыну я нынче, Смородин».
– Правильно называют, господин второй лейтенант! Спать-то как хочется! – и зевнул, клацнув зубами. – Сколько нам еще идти?
– Спроси у лоцмана. Мне определяться лень, – ответил Ртищев.
– При таком ветре два часа, – не оборачиваясь, как будто в пустоту, не дожидаясь обращения, раздалось из-под шляпы мухомором. – Назад пойттем быстрее, польше парусов поставить можно.
– Барин! Ай, барин! – неожиданно обратился к лейтенанту матрос у штурвала – Тоска невозможная! Дозвольте песню спеть?
– Службы не знаешь, олух! Ты не в деревне, а на флоте царском! – начал было выговаривать лейтенант, но осекся, махнул рукой и прошипел: – Пой уж! Тихо только! Не дай Бог немец услышит!
Штурвальный прокашлялся, и под шум волны и ветра потекла песня:
И так неожиданна была эта песня про белую лебедь среди мутной ноябрьской ночи, среди свирепой волны ладожской и посвиста ветра, что слезы невольно навернулись на глаза лейтенанта и мичмана. Не выдержав горения сердечного, сначала тихо, почти шепотом, а затем все громче и громче Смородин начал подпевать:
И услышал, что поют песню они все втроем:
И так ладно выводили они жалостливый мотив, что даже невозмутимый финн, сдвинув на затылок свою диковинную шляпу, хлопнул по плечу штурвального и сказал «Хювя!»[107]
Вдруг лейтенант поднял руку, призывая к молчанию.
– Что там за черт! Суета какая-то на палубе. Мичман, ступайте, посмотрите, что там такое?
Вернувшийся Смородин лицом был бледен.
– Господин второй лейтенант, мне приказано вас временно подменить, а вам пройти к капитану! – И, нагнувшись поближе, тревожно прошептал: – Говорят, государь заболел. Сильно!
В каюте Гесслера было тепло, и Ртищев радостно растирал замерзшие на ветру руки, прикидывая в уме время оставшихся на вахте страданий. Еще толком не протрезвевший Мартин Петрович пил квас и окидывал мутным взором своих подчиненных.
– Ох и ломит башку! – начал было он обычные ламентации[108], но перешел к делу. – Господа офицеры, государь заболел. Ныне пребывает без сознания. Лекарь царский, Иоган Бреннер, требует доставить его в тихое место. А где я его найду, это тихое место? Шторм крепчает и невесть сколько продлится. Не вставать же посредь озера на якоря! Яков Христианыч, изволь высказать свое мнение на сей случай.
Граббе, по своему обычаю, представил все варианты.
– Перфый, унт лючший путь ест вернуться Петербург. Второй есть фысадить косударь в насначенный мест шлюпка – как это есть план. Третий есть плыть река Сфирь, кте перештать шторм.
– Тааак! Сколько идти до Олонки?
– По словам лоцмана, часа полтора, – вмешался Ртищев.
– До Свири?
Примерно столько же.
– Мой предложений есть возвращат, – констатировал немец.
– Сколько идти до Петербурга, лейтенант?
– Около семи часов, господин капитан! Ветер будет встречным.
