– С самого начала все наперекосяк! – резюмировал капитан. – Повернем в Петербург, а ну государь очнется? А мы приказ, почитай, не выполнили? В матросы всех спишет! – немного покряхтевши и хлебнув квасу, продолжил:
– В Свирь оно можно. Река широкая, можно шторм переждать, да опять же, не по приказу. Опять палки не миновать. А мы уже доплыли. Почитай! Что, лейтенант?
– Может, попробуем в Олонку войти?
Граббе от возмущения замахал руками.
– Нейн! Нейн! Река есть клупок, это прафта! Но мель! Мель фарватер! Я смотрель лоций!
Капитан безнадежно махнул рукой.
– Ступайте. Пока идем к Олонке. Приказ ломать я права не имею. Может, удастся высадить государя на берег шлюпкою. Даст Бог, ветер спадет. Ступайте!
– Веттер усилился! Быстро ятем, – такими словами встретил лоцман лейтенанта на мостике. – Скоро увидим берег!
Небо на востоке уже расцветало божественным светло-синим цветом – предвестником солнца. Ртищев же думал свою думу – не до красот было ему. Внизу, в своей каюте, лежал больной государь. Лейтенант подошел ближе к лоцману.
– Слушай, Матти. Может корабль войти в Олонку?
Финн с изумлением посмотрел на офицера.
– В Олонку? – и, потерев рукой лоб под мухомором. – Какая осаттка у корабля?
На штурвале матрос с любопытством оглянулся на Матти.
– Две сажени с половиной.
Гигантская волна с треском расплющилась о борт так, что «Ингерманланд» на мгновение встал на дыбы.
– По тихой воде весной может. Поздно осенью река мелеет. Если рисковать, пробовать войти на волне… Но при таком ветре очень рискованно. Можно сломать руль и тогда… или повредить корпус. Если сядем на мель.
– Таа-ак! – лейтенант в раздумье отошел в сторону и вцепился в леер. Первый луч солнца брызнул на горизонте, и берег тонкой, растворяющейся пока на линии горизонта полоской показался впереди.
– А шлюпку спустить можем?
Финн набивал трубку табаком, балансируя на ходящей ходуном палубе мостика.
– Можно спустить все шлюпки. Но до берега доплывут не все. Отмель. Очень сильный прибой!
Полоска берега росла на глазах, от песка отделялась черная кайма леса. С правой стороны выныривали из воды залитые пеной прибоя розовые на солнце кочки островов. Над кораблем повисла первая в этот день чайка, и как будто в почетном эскорте сразу же к ней присоединились еще три.
«К удаче? – подумалось лейтенанту-К удаче ли? Что государь?»
– Мичман, пойдите и доложите капитану и Граббе. Скоро будем.
Зеленый от качки и похмелья Гесслер, кряхтя и охая, поднялся на мостик. Следом Граббе, уже побритый, но как побитый пес, понурый, без обычной горделивости павлиньей.
– Ох! – схватился капитан за подзорную трубу. – Уже и впрямь прибыли! Волна сильна! Как шлюп спускать будем? Может и впрямь, лучше было на Свирь идти?
– Коспотин Капитан! – возражал Граббе. – Косутарь нушен покой. То Сфирь хот тфа или три час. Мы теряйт фремя. Нато спускаит шлюпка!
Капитан едва успел подскочить к борту, как его вырвало остатками ночной пирушки. Все молча смотрели на дергающуюся в икоте капитанскую спину. Наконец, несколько отдышавшись, Гесслер докончил свою мысль.
– Зело болен я. В болезни командовать не могу, а потому, Яков Христианыч, принимай командование кораблем. Жизнь государя в твоих руках!
И при всеобщем молчании начал спускаться по трапу.
– Ест прнят комант! – выпалил Граббе в спину уходящего капитана. – Коспота официрен! – обратился он к лейтенанту с мичманом. – По приказ капитан я обязан спасти шиснь косутарь! Поэтому я иту к нему. Путем котовить шлюпка! Фам прикас фести корапль!
– Да как же, господин капитан-лейтенант! – выступил Ртищев. – Что делать будем? Прикажите или встать на якорь, или…
– Нельзя! – раздался вдруг голос из-под мухоморовой шляпы. – При таком шторме мошет сорвать с якорей, и тогда ветром загонит на мель. Корабль разобьет.
– Телайт, что хотеть! – взвился на дыбы Граббе. – Вы несет вахт! Я поиту котовит шлюпка. Я охраняйт шиснь косутарь! – И немец проворно последовал первому беженцу.
Лейтенант Ртищев с изумленно раскрытым ртом непонимающе смотрел то на мичмана Смородина, то на Матти, то на опустевший уже трап. – Да что же это?!
До него вдруг дошло, что командиры оставили его на произвол судьбы и что они сами в растерянности и решение придется принимать ему – второму лейтенанту Ртищеву.
– Можно сделать разворот и идти на Свирь. Но что это даст? Там невесть еще что будет. Если государь придет в себя, то с капитана снимут голову и с него, Ртищева, тоже. Но с него в первую очередь. Все шишки падут на него, как не выполнившего приказ. На Петербург идти нельзя – причина та же, а если государь серьезно болен, то ему срочно нужен полный покой. Все не то! Все поздно! Лейтенант схватился за подзорную трубу. А красиво то как! Справа и сзади празднично в лучах утреннего солнца золотятся шапки каменистых, заросших высокой травой и ивняком островов. Спереди серовато-желтая лента песка, за которым зубцы хвойного леса. Слева каменистый мыс, окруженный розовой пеной прибоя! И волна! Какая волна! Но где же река? Почему я не вижу реки?
– Матти! Где река?
