Матти, отвернувшись на миг от рулевого, ткнул пальцем в песчаную ленту берега, заволочённую серой пеной огромных прибрежных волн.
– Вот. Река заходит в озеро наискось. Поэтому ее не виттно.
– Будем входить в реку! – выкрикнул лейтенант и увидел перекосившееся лицо мичмана, круглые от страха глаза матроса и на миг приподнявшиеся брови невозмутимого лоцмана. – Курс держать прямо на устье!
– Нельзя дершать курс на устье! – Матти отвернулся и оттолкнул матроса от штурвала. – Надо тержатть между мысом и устьем, а поттом заворачивать по ветру. Отойтти, теперь моя работа!
– Что же делать? – закричал лейтенант, чувствуя, как тяжелым отчаянием наполняется его сердце. – Что делать-то? – Смородин, совершенно бледный от качки и холода, стучал зубами, схватившись за поручни, и Ртищев осознал, наконец, что спрашивать уже некого, да и незачем: надо принимать окончательное решение.
– Матти, веди корабль в реку! Выхода нет.
Матти посмотрел вверх, в небо, уже совсем чистое и голубое, и даже, как показалось лейтенанту, улыбнулся изворотливому эскорту чаек, приветствовавших «Ингерманланд» пронзительными криками.
– Я попробую. Тогда дайте команду убрать грот-брамсель и фор-брамсесь. Они высоко на мачтах и раскачивают корабль. Нужно еще поставить грот-марсель. Он прибавит нам ходу.
«Какое хорошее утро! Красивые места, не то что наши тростники в Финском заливе. Песок чист и желт. Если корабль выбросит на него, то, по крайней мере, не поломает так, как на камнях», – думал про себя Ртищев.
– Руль, конечно, сломаем. Какой жуткий прибой! Волна неожиданно сильна для озера! Мичман! Бегите вниз. Команде убрать грот и фор брамселя, ставить грот марсель!
Мичман едва кивнул бледным лицом и неуклюже, по-медвежьи неуверенной походкой, отправился с мостика на палубу.
Ртищеву нравилась та отлаженная четкость военной жизни, когда приказ командира воплощается в действия подчиненных ему людей, и тогда штурмуются и берутся крепости, летит в нужное место конница, неколебимо стоит пехота. И тогда приходит победа. Она, как женщина, любит уверенных в себе и своих действиях мужчин и отворачивается от колеблющихся. В этом было некое чудо, но над этим Ртищев поразмышлять уже не успел, так как на мостик серым ястребом влетел Граббе.
– Кто пркасаль стафить марсель! Нато спускать фсе паруса! Шлюпка котоф! Я иту к капитан. Нато спасать косутарь!
– Какая шлюпка, господин капитан-лейтенант! – не выдержал, в крик сорвался Ртищев. – Извольте, сударь, глянуть, что за бортом творится!
– Мольчать! Просать фсе якорь! Паруса снять! – настаивал немец. – Телать прафо руль!
Он подскочил было к штурвалу, но Ртищев ухватил его за пояс и оттащил брыкающегося Граббе в сторону. Теперь орали все:
– Я вахтенный офицер и я сейчас командую кораблем!
– Перккеле!
– Оттам фсе пот сут! Фешать мачта са пунт! Якорь…
Но как в сказке, в этот момент исчезли верхние паруса, корабль пошел ровнее и тише, но как только ловкие матросы поставили грот-марсель, снова рванулся сказочной белой птицей над яростной волной.
– Шлюпка! Спускать… Анкер![109]…
– Отставить спускать! Морду набью!
– Саатана!
Ненужный рулевой матрос пучил в изумлении глаза на схватку командиров, впившись в поручни и открыв рот. Вдруг все смолкли. Все поняли, что теперь поздно бросать якоря, и спускать шлюпку, и ставить или убавлять парусов, и ругаться, и грозить. Матти рванул со всей силы колесо штурвала направо, и «Ингерманланд», ранее шедший прямехонько на зловещую полосу кипящего прибоя, повинуясь повороту руля и накренившись на правый борт, заскользил в циркуляции, как указательный палец, пока его бушприт не уткнулся в наконец-то открывшееся взору речное устье, белое от хлопьев пены.
– О! Ми покипли! – простонал Граббе. Побледневшие офицеры судорожно впились в поручни мостика, как раки в утопленника, ежесекундно ожидая удара днищем о дно и треска руля. Но корабль торжественно и плавно, подбрасываемый еще больше возросшими на мелководье валами и скоростью своей выдавливаемый из воды, подрагивая дубовой обшивкой корпуса от боковых ударов волн, летел вперед. Матросы припали к бортам и с любопытством смотрели на песчаный высокий берег, заросший соснами, можжевельником и ивой. На берегу не было ни души. Корабль миновал уже полосу прибоя в фарватере и вошел в реку. Волна сразу же спала. Палуба под ногами плясать перестала.
– Ффу! И велик Бог во Израиле! – выдохнул второй лейтенант. – Глазам не верю! Убрать все паруса, стаксель оставить!
Граббе оскорбленно сгорбился и будто козлик копытами, нерешительно постукивал по отвердевшей палубе мостика подковками ботфорт. Потом он махнул рукой и удалился, и шпага его стучала по ступенькам трапа. Мичман Смородин вернулся, вытирая пот с лица.
– Я уже к Нептуну молитвы возносил, господин второй лейтенант! А плавать-то не умею. У меня под Рязанью речка – ручей един!
– Я тоже, – признался Ртищев. – Плавать-то умею, да страха натерпелся. Если бы не лоцман, пропадать бы нам!
Они замолчали, с интересом глядя на уходящие назад, заросшие глухим лесом берега.
