Пахло тут жарко натопленной печью и цветами, теми самыми, что были на Эрике вечером их первой встречи. Горностаю-Многоликому по-прежнему было не по себе, даже углы мебели, выступавшие из темноты, казались ему источником неведомой угрозы. Многоликий-человек трепетал от удовольствия, осязая толстый мягкий ковёр вместо ледяного камня, вдыхая тёплый душистый воздух вместо сырого и затхлого воздуха подземелья. Трепетал — и изнывал от благодарности к Принцессе, вызволившей его из Манганина ада.
Вспоминать, как он собирался её очаровывать, чтобы она согласилась ему помочь, почему-то было стыдно. Наверное, потому, что очаровывать не пришлось — она и так всё поняла с полуслова. Серафимы ему послали эту девочку, не иначе! Даже тогда, когда понадобилось привести его в чувства, она сделала именно то, что следовало: разрыдалась от всей души — а слышать плач он умел, как никто другой.
«Как, чем, когда я сумею вернуть ей долг?»
Кое-какая еда в гостиной, и правда, нашлась, но, увы, совершенно непригодная для маленького хищника семейства куньих — печенье в серебряной вазочке под салфеткой не хотелось даже пробовать на зуб. Тем более, что вазочка стояла на столике, куда ещё нужно было как-то забраться. Но человека такая еда вполне бы устроила. «Всё, хватит, — подумал Феликс, поковыляв вокруг столика и примерившись к нему, — я достаточно спал, быть не может, чтобы я и сейчас не обернулся!» Ему хотелось поскорей убедиться, что с его бесценным Даром ничего не случилось. Многоликий остановился, сосредоточился, воскрешая в памяти очертания своего человеческого тела…
…И в следующий миг понял, что навзничь лежит на полу, раскинув руки — руки, злыдни болотные, руки, а не лапы! — и упираясь ногами в столик. Столик накренился, содержимое упавшей вазочки разлетелось по ковру. Чертыхаясь от облегчения и досады одновременно, Феликс сел и принялся подбирать печенье. В этот момент в комнате стало светло, и позади раздался тихий голос Принцессы:
— Хвала Серафимам, я вижу, вам уже лучше!
Он повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх — высокая тонкая фигурка в тёмном платье в горошек, растрёпанные волосы, радость на сонном личике — и вдруг совершил нечто такое, чего абсолютно от себя не ожидал: поднялся на колени, схватил девушку за обе руки и несколько раз их поцеловал.
Эрика ахнула и отпрянула. Феликс, опомнившись, отпрянул тоже, неловко встал на ноги, сделал шаг назад и буркнул, сам не свой от смущения:
— Простите, ваше высочество. Я забылся.
— Ни… ничего страшного, — пролепетала она, заливаясь краской, и спрятала ладони за спину.
— Я теперь ваш должник… навсегда… — начал было объяснять он, но осёкся, не сумев придумать слов, достойных её поступка.
— Я не смогла бы… иначе, — только и ответила та, кто его спасла.
Многоликий ещё раз шагнул назад, чтобы увеличить дистанцию, и пошатнулся.
— Пожалуйста, сядьте, — поспешно сказала Принцесса и подала ему пример, опустившись в одно из кресел.
Он осторожно примостился на диван и вытянул больную конечность.
— Что с вашей ногой? — спросила девушка.
Феликс отвёл глаза, не зная, говорить ли ей правду. Может ведь и не поверить… а если поверит, то как же ей будет горько! Своего негодяя-отца Эрика любит и чтит, это он заметил сразу.
— Что с вашей ногой? — настойчиво повторила она.
— Угодил в ловушку, когда пробирался в Замок.
— В ловушку? — тонкие чёрные брови озадаченно сошлись на переносице.
— Крысоловку или что-то подобное… Я её не рассматривал, ваше высочество. Мне было не до того…
— Крысоловку?..
— Я был тогда белкой.
— Как ужасно! — охнула, бледнея, Принцесса. — Должно быть, ловушки поставили от лесных зверей. В голодные годы, как нынче, они бегут в Замок в поисках пищи. Я всегда их подкармливала. Но папе, наверное, надоело нашествие.
«От лесных зверей, как же. Их поставили специально для меня. А потом заманили меня в Замок!», — подумал Феликс и всё же решил промолчать. Не только чтобы пощадить дочерние чувства Эрики. На самом деле, ему совсем не хотелось признаваться, как глупо он попался.
— К рассвету, я надеюсь, всё заживёт, — проговорил он, пытаясь изобразить улыбку.
Принцесса не ответила, губы её сжались скорбной линией. Повисла пауза. К мучительной неловкости, которую с момента появления девушки испытывал Многоликий, — за свой недавний порыв, за измятый вид, за хромоту и пропотевшую арестантскую робу — прибавился физический дискомфорт: выздоравливающее тело всё сильнее требовало удовлетворения естественных потребностей, и не только потребности в пище.
— Ваше высочество, — наконец, решился он попросить. — Позвольте мне воспользоваться вашей ванной комнатой.
— Ну конечно, — она встрепенулась и махнула рукой: — Ванная вон там.
Оборотень с усилием поднялся, но его нынешнюю боль нельзя было даже сравнивать с тем, что он чувствовал, когда был горностаем. Прихрамывая, двинулся в указанную сторону.
— Постойте, Многоликий!
— Да, ваше высочество?
Лицо Принцессы прояснилось.
— Как вас зовут? — спросила Эрика с милой его сердцу застенчивой улыбкой. — Я не знаю, как к вам обращаться.
— Меня зовут Феликс, — отозвался он.
