— Рада знакомству, Феликс, — наигранно-церемонно ответила она и прыснула.
Впервые в жизни ему показалось, что у него красивое имя.
Потом он рассмотрел себя в большом овальном зеркале над полированной полкой, по-женски заставленной флакончиками и баночками разнообразных форм, цветов и размеров, и увиденное его не обрадовало. Время, проведённое в подземелье замка Эск, отпечаталось на облике Многоликого во всей полноте — лихорадочный взгляд, лиловые синяки под глазами, резче прежнего очерченные кадык и скулы, проступившие морщины на лбу. Хорошо бы, они исчезли быстрее, эти явные следы пережитого — тогда, уехав из Ингрии, он сможет быстрее забыть всё, что случилось с ним в злополучном королевстве. Всё-всё… и прекрасную принцессу Эрику, разумеется, тоже. Феликс поскрёб чёрную трёхдневную щетину и подумал, что хозяйке покоев горностаем наверняка нравился больше. Он толком не помнил, почему выбрал именно такой образ после освобождения от ненавистного пояса. Кажется, хотел, чтобы зверь получился как можно более симпатичным — чтобы ей даже в голову не пришло не забрать его с собой.
Хотя, по правде говоря, Многоликий и тогда уже понимал, что эта девушка не оставит без помощи даже гадкую бородавчатую жабу.
Эрика собрала с пола и выбросила раскрошенное печенье и погасила свет в гостиной, взамен включив его в кабинете. Светящиеся окна её покоев в пятом часу утра никого не удивят — она довольно часто бодрствовала в это время, но проводила его обычно не в гостиной, а за роялем или с книгой в своей постели. Принцесса понимала, что её неожиданный гость голоден, однако, кроме утраченного уже печенья, шоколадных конфет и тонко порезанного твёрдого сыра, в покоях, увы, ничего не было. Она начала выкладывать конфеты на широкую плоскую тарелку с узорчатой каймой, стараясь, чтобы осталось место для сыра, но вовремя сообразила, что это лишние хлопоты. На одну тарелку высыпала все конфеты, на другую переложила весь сыр, поставила обе на рояль и вздохнула — всё равно этого было слишком мало для мужчины, который, она подозревала, три дня почти ничего не ел.
В душе у Эрики царил невероятный сумбур — непонятно было, смеяться ей или плакать. Многоликий-человек самим своим присутствием в её гнёздышке напрочь лишал её равновесия, а стоило ей вспомнить его склонённую темноволосую голову, прикосновения его твёрдых губ и колючих щёк, когда он целовал ей руки, и у бедной девушки сбивалось дыхание, и грудная клетка становилась слишком тесной для её сердца. «Феликс, — прошептала она, как будто пробуя на вкус его имя. — Его зовут Феликс…» И хмыкнула: с горностаем ей было несравнимо проще! Но, как ни странно, она по-прежнему совсем его не боялась. Здравый смысл подсказывал ей, что безобидных людей в клетку и на цепь не сажают, и коль скоро Король распорядился сделать именно так, значит, были у него на то причины. Но доверие Принцессы к отцу — главное, на чём до сих пор держался её маленький мир — уже дало трещину. Трещина стремительно расширялась, и от этого было грустно, больно и страшно.
Когда Многоликий вышел из ванной, Эрика сидела на крутящемся табурете у рояля и пыталась привести в порядок волосы. Ничего не получалось: тяжёлые гладкие пряди убегали из рук, не желая соединяться в косу. Феликс застыл на пороге кабинета — прислонился плечом к косяку, остановился взглядом на Принцессе. Опять смутившись, она оставила бесполезное занятие. Открыла рот, чтобы предложить гостю скудное угощение, но он заговорил первым, волнуясь и с видимым усилием подбирая слова:
— Ваше высочество, колыбельная… Вы пели колыбельную, прежде чем… прежде чем уснули…
— Я… Да, я пела, — растерялась Принцесса. — А вы, выходит, не спали… Я думала о маме, Феликс. Это была мамина колыбельная.
— Моя мать пела мне такую же, — признался Многоликий. — То есть не совсем такую… слова были немножко другие. Но мотив — точь-в-точь… До этой ночи я считал, что она сама её придумала.
— Я тоже эту песенку слышала только от мамы. Какое странное совпадение, — пришла в замешательство Эрика. — А кто она, ваша мама?
Феликс нахмурился:
— Я не знаю, ваше высочество. У меня никого не было, кроме неё… а она никогда не рассказывала, кто она и откуда. Я боялся спрашивать. Чувствовал, что вопросы её расстроят.
— А потом она…
— Да, потом она умерла. И забрала на Небеса свою тайну — если, конечно, тайна у неё была.
— По-моему, была, — вдруг догадалась Принцесса. — О вас рассказывают, что вы росли в бедности…
— В нищете! — пожал плечами Многоликий.
— Но говорите вы совсем не как простолюдин! Мне недавно случилось общаться с портным из Икониума — это было ужасно, Феликс, я едва его понимала. А ваш индрийский, честное слово, не хуже, чем у меня.
Он кивнул:
