Келлфер подождал, пока Келлану удалось открыть глаза и сесть на постели, и бесшумно опустился рядом. Десятки неясных образов роились в его голове, грудь его, разорванная ударом Даора Кариона, саднила, Келлферу было невыносимо смотреть на бледного как мел сына, укутанного оранжевым плетеным одеялом, и вместе с тем он еле сдерживал слезы облегчения. Келлан с трудом отгородился, чтобы не слышать этого зудящего гула, и с удивлением понял, что на глаза наворачивается влага. Острая, жгучая ненависть, эта бессильная ярость осознания,
— Я сделал бы это снова. Я не мог допустить твоей смерти. Ты был в шаге от нее.
— Я мог убить Алану! Ты же знал, что для меня значит эта девушка! Об этом ты думал?! — выдохнул Келлан, пытаясь сжать руку в кулак, ногти скользнули по ладони, и пальцы повисли. — Что со мной?!
— Это мягкие путы, — пояснил Келлфер. — Теа боялась, что когда ты придешь в себя, будешь неадекватен.
— Позови Теа.
— Ее нет в Приюте. Я сам сниму заговор, как только мы поговорим. Мне нужно, чтобы ты услышал меня, а не пытался по-мальчишески рьяно убить. Потом — нападай сколько влезет.
Эта нотка снисхождения взбесила Келлана еще больше.
— Я всегда был сильнее тебя. Я тебя… — Он хотел сказать «раздавлю», но все же осекся, ощутив, как сжалось у отца сердце. Ярость мешалась с этими, совершенно другими, чувствами. Это здорово отвлекало. — Почему я могу читать твои мысли? — спросил Келлан, наконец. — Ты решил, что так оправдаешься за свое предательство?
Келлфер медленно покачал головой. Келлан почувствовал, как задел отца этот вопрос, и это отозвалось уколом злорадства.
— Раньше на мне был амулет, не позволявший тебе проникать в мой разум. Син сломал его. У меня слишком мало сил, чтобы ставить глушащий щит, да и он бы лишь немного закрыл меня.
«Слишком мало сил». За этим образом тянулось что-то, что Келлан не мог опознать: Келлфер будто распоряжался силами иначе, а не имел их вовсе.
— И почему же Син лишил тебя амулета? — зло осведомился Келлан.
— Потому что я причинил тебе то, что он посчитал вредом.
— А ты не считаешь, — усмехнулся Келлан. — Типично для тебя. Скользкие формулировки, чтобы скрыть правду. Красивая поза, маскирующая беспомощность. Отвратительно не только то, что ты сделал, но твоя убежденность, что ты имеешь право решать за меня.
— Лучше ты живой будешь ненавидеть меня, чем умрешь, уважая, — отозвался Келлфер, и как бы Келлан ни пытался уловить фальшь, он не смог, и эта безусловная искренность потрясла его.
Злиться на отца было куда сложнее, чем Келлан мог себе представить: как ненавидеть человека, наполненного любовью к тебе? Алана жива, Алана не пострадала, с ней можно поговорить и все объяснить, так почему же ненависть должна была поглотить эту любовь?
«
— Сними заговор, и тогда я тебя выслушаю.
Ночь была ясной и лунной. Даор любил такие ночи, и лучше всего они подходили именно для путешествий: мир, словно пугаясь полнолуния, замирал, люди предпочитали прятаться по домам и не отходить далеко от собственных щилищ и огородов, поэтому дороги и поля были абсолютно пустыми. Герцогу нравилась морозная, наполненная ветром тишина. В начале зимы, когда родные ему Черные земли еще не укрывались рыхлым снежным покровом, но трава и сбросившие кроны деревья уже серебрились инеем и блестели льдом, он нередко пускал коня по замершим полям быстрым шагом, давая себе несколько часов отдыха. Даору нравилось глубоко вдыхать щиплющий легкие сухой воздух, и такими ночами он будто возвращался к чему-то, что давно забыл, и воссоединение с чем казалось естественным и благотворным.
Когда отец последний раз посещал Даора почти тысячу лет назад, его приход пришелся как раз на начало зимы. Даор тогда спросил его о том, о чем и так догадывался, и ответ был именно таким, как черный герцог ожидал: «Там, откуда родом мой отец, обычно холодно, сумрачно и сухо».
.
