– Послушай, Кип, – сказал я, мгновенно поняв, что сокращением ее имени проявляю фамильярность. – Может статься, твой посыл верен и все парни свиньи. Но тогда тебе нужно найти одного такого, кто может это в себе подавлять, прятать и маскировать. Взять мою бабушку: она, например, стала открывать в деде свинство только уже к семидесяти, когда уже поздно было что-либо менять и накопленная привязанность к старому чудаку этого не давала.
Киппи сделала глоток кофе, поставила чашку и спросила:
– А почему ты никому не попался? Живешь такой весь вольный, на природе, в походных условиях…
– Не так уж часто я в походы и выбираюсь. А ты считаешь, что я грубый, привязанный к кочевой жизни мужлан?
– Я разве сказала «грубый»?
– «Вольный» и «грубый» идут рука об руку. Это данность.
– Но тебе все же понадобилась девушка, чтобы совладать с тем недоростком.
Я поставил свой кофе.
– Тот дикареныш был силен, как бес. А нож у него – чистый мачете.
– Да расслабься, Мейс, я пошутила, – сказала она примирительно. – Только ты не ответил на мой вопрос. Почему тебя никто не заглотил?
Я пожал плечами.
– Заглотить-то заглотил, да с некоторых пор как бы выплюнул.
– Ты разведен?
Я кивнул.
– Но сам ты этого не хотел?
Неловко поерзав, я покачал головой. Несколько секунд мы сидели молча.
– Ты сделал что-нибудь хреноватое?
– «Хреноватое»… – Я с грустинкой усмехнулся. – Да нет, ничего хреноватового я не делал. Просто отдалились друг от друга. Точнее будет сказать, Микки отдалилась. Я даже не знаю, что произошло. Мы дружили, ходили влюбленными еще в школе… Говорят, такие браки недолговечны.
– Мне жаль. Извини.
Я откинулся на спинку стула.
– Вообще-то выплюнут я довольно давно. А Микки, кажется, снова выходит замуж.
Мы опять углубились в молчание. Я уже жалел, что мое воспоминание бросило тень на весь разговор. Хотелось брякнуть какую-нибудь шутку, но тут встала Вира и, подойдя к лежащей у двери тарелочке фрисби, взяла ее в зубы и положила на колени офицеру Киппи Гимм.
– Опа! Получите повестку.
Киппи рассмеялась. Рассмеялся и я. Мир выправился.
Да будь он неладен, этот фиксированный доход.
Страховые выплаты поступали Уэстону Дэвису на банковский счет в третью среду каждого месяца, не важно, на какую дату приходилась эта среда. Понятно, что львиная доля отсюда шла на проживание в этой дыре. И независимо от того, как Дэвис планировал свой бюджет, кризис всегда наступал за неделю до того, как деньги поступали на депозит.
Это означало, что сушь наступала в середине месяца, и Дэвис обнаруживал почти полную невозможность обрести здесь живительную влагу в виде напитков. Особенно после того, как бухгалтерия «Визы» заморозила ему кредитку и периодически слала письма с угрозами, подхлестывая их еще и телефонными звонками с суровым голосом диктора. Уэстон Дэвис хихикал – он был должен «Визе» двенадцать тысяч с гаком или около того.
Идея пришла ему вчера днем, за просмотром телика в общей гостиной. Кто-то в «Серебряных годах» (скорее всего, родня одного из здешних старперов) привез и оставил полную коробку имбирных печенюх размером с блюдце. Убедившись, что никто не смотрит, Дэвис ухватил целую дюжину – по шесть в каждую руку – и бегом-бегом притащил их к себе в комнатку. Затем спустился на кухню и попросил у работника пакет на молнии. Отсюда он отправился в мастерскую, где стайка старперов-сплетников сутулилась день-деньской за вышиванием, аппликациями и прочим дерьмом, как в детсаде. У наименее трухлявого он разжился лентой. Плюс плотной бумагой, скотчем и парой цветных фломастеров.
Тогда Дэвис пристроился за угловым столом, взял пакет на молнии и соорудил красочный ярлык с надписью «Благотворительная распродажа выпечки».
Это была легкая часть. Хотя утро обещало быть многотрудным.
Надо сказать, что Уэстона Дэвиса не раз вызывали в кабинет директора Шелли Федорчак для предъявления ему ноты недовольства от кого-нибудь из жильцов «Серебряных годов». А тут еще в начале года случилась неприятность, когда Дэвису сообщили, что эти самые «Годы» (или «гады») не принимают отныне передач из винных магазинов. Или они обрубают конкретно
Дэвис надел свою единственную рубашку и черные брюки. Зачесал свои седины на пробор и с минуту смотрелся в зеркало, вслед за чем провел расческой по косматым бровям. Не раз то один какой-нибудь проклятый дуралей, то другой подмечал, что с его белыми космами и бровями, с его румяно-красными щеками ему недостает лишь фальшивой бороды, чтобы выдавать себя за схуднувшего Криса Крингла[27]. И действительно, в свое первое Рождество в «Серебряных годах» он услышал от директора Федорчак предложение вырядиться на их, видите, праздничную вечеринку старым весельчаком, святым угодником Ником. Нашли ряженого.
