Запах смерти полностью

Стоит ли говорить, что он отказался.

Итак, Уэстон Дэвис, прехорошенный как никогда за последний десяток лет, держал сейчас в руках декоративный пакет на молнии и бдительно озирался перед тем, как направиться в крыло заведения, где обитали те, кто больше не мог жить самостоятельно – кому нужны дополнительная забота и внимание при приеме лекарств, помощь в посещении туалета или душа; те, кто теперь прикован к инвалидному креслу, – словом, то старичье, что в жизни уже на финишной прямой. Делать в том крыле Дэвису было абсолютно нечего, а потому случайная встреча с кем-нибудь из персонала «Серебряных годов» была сродни попаданию в гестапо: не дай бог – сразу капут.

Дэвис постучал уже в три двери, пока услышал за одной из них ворчание, которое истолковал за приглашение войти. На дверной табличке значилось «Барри Анклан» (должно быть, тот колясочник в грязном махровом халате).

– Барри, – Дэвис засиял улыбкой, – печенье прибыло.

– Чего? – сварливо спросил колясочник.

– Наконец-то приехало печенье с благотворительной распродажи. – Дэвис вошел и протянул Анклану пакет на молнии. – Имбирное, не какая-нибудь фигня. Верно?

– Печенье? Я не заказывал никакого печенья.

Дэвис выглядел растерянным.

– А я-то вызвался помочь с доставкой… Мне сказали, для Барри дюжину.

– Имбирные? – Анклан взял протянутый пакет. – Так они ж вроде перестали принимать передачи. Это все бесплатно?

– Если бы, – вздохнул Дэвис. – Мне мои четыре дюжины обошлись в сороковку, но чего не сделаешь ради доброго дела.

– А что за дело такое?

– Что? – Дэвид сделал вид, что недослышит. Ему не хотелось углубляться в эту тему.

– При чем здесь печенюшки? – Анклан подозрительно покосился.

– Ну как… Благотворительность.

Анклан нахмурился.

– Какая благотворительность?

Мерзкий старикашка. Дэвиса этот допрос уже утомлял, но он держался:

– Тут для больницы хотят прикупить аппарат диализа…

Анклан, похоже, озадачился.

– Больница распродажей выпечки хочет купить аппарат для диализа?

Дэвис, оглядев комнату, сказал:

– Я думаю, это чтобы бедные тоже могли поучаствовать и получить лечение. Что-то вроде этого.

– Ладно, – буркнул Анклан. – Сколько с меня?

– Десять долларов.

– Ого.

Анклан развернул коляску боком, подкатился к комоду и выдвинул средний ящик, набитый бельем и носками. При этом он резанул Дэвиса взглядом.

– Ой, извини. – Тот поспешил отвернуться.

«Отличное место для нычки, старый хрен», – подумал он. Сомалийским пиратам заглядывать сюда и в голову не придет.

Подъехав к Дэвису, Анклан протянул новенькую хрусткую десятку и сказал:

– Скажи Шелли, в первый и последний раз. Пускай вычеркивает меня из списка к чертовой матери.

При упоминании директрисы Дэвис поднапрягся.

– Да ты че, бро. Я всего-то вызвался помочь, бесплатно, в свободное время… Они ж с меня тоже сбрили сорок баксов. Ты ведь понимаешь, что это за проклятое место. – Дэвис обвел руками комнату. – Черная дыра.

– Я поговорю с Шелли.

– Лучше давай я этим займусь, Барри. Зачем тебе с этим утруждаться. – Он указал на коляску старика. – Уж я до нее доведу, будь спокоен. Всю эту хрень надо прекращать.

Он уже почти выбрался из крыла «усиленной помощи», когда вдруг очутился лицом к лицу с директоршей «Серебряных годов». Федорчак, по счастью, торопилась – возможно, ночью дал дуба кто-нибудь из ее гостей. Сердце Дэвиса пугливо екнуло, но он осклабился и продолжил движение, в душе молясь, чтобы рейхсфюрерша не заметила, как он выскользнул из комнаты Барри Анклана, и, паче чаяния, не отправилась ничего вынюхивать.

У Дэвиса во фляжке оставалось еще несколько глотков – но с десяткой, которую он выудил у Барри Анклана, и еще пятеркой из заначки может хватить еще на ноль семь дешевого пойла в магазинчике Дина. Тот, пожалуй, будет еще открыт, если махнуть напрямую через парк. Хорошо, если там сегодня нет толстой кассирши. Она всегда взъедается, когда он прихватывает монетки из лотка с мелочью у кассы, как будто это ее собственный медный рудник. Корова…

С этими мыслями Уэстон Дэвис, довольный собой, направился к выходу из дома престарелых.

Директриса «Серебряных годов» не соврала в обоих случаях. Протяженность троп в Гомсруд-парке действительно составляла больше полутора километров. То же самое и про того седовласого джентльмена: он действительно каждое утро, в начале десятого, как заведенный разгуливал по дорожкам (Неприметный последние два дня ходил за ним тенью и мог это подтвердить). Со своего места на парковой скамейке, обращенной к дому престарелых, Неприметный наблюдал, как пожилой господин вышел из парадного входа «Серебряных годов». Он встал и направился к ближайшей из парковых дорожек, мимо абстрактной скульптуры, похожей на потомство пьяного кота, и двинулся вперед, чтобы можно было из кустов засечь, как пожилой мистер Дэвис пройдет мимо.