За спиной двенадцать дней пути. За это время лишь трижды, если не считать заставы у реки, встречали людей. Обогнали два обоза, что шли к Тинтаджу, да навстречу прошел благородный лорд с охраной. Погода, за исключением последних дней, путешествию благоприятствовала. Особых неприятностей не случалось — лесные волки повертелись вокруг, да сами ушли. Одинокого горного волка-переярка пришлось зарубить, — вознамерился ночью мерина зарезать. Дурной зверь привязался, в заднюю лапу подраненный. Видать, со стаей запоздал соединиться, или даже этих горных хищников кто-то сумел потрепать. Слава богам, что один пришел. Шкура теперь на санях ехала — мягкая, с проседью благородной, хотя до взрослой особо ценной белизны переярок так и не дожил. Но успел Ёху за ляжку цапнуть. С северянином вечно так — сам не свой будет, если целым останется. Благо, горный зверь ногу заодно с ножнами меча прихватил. Кость уцелела, а лопнувшие ножны и починить можно.
— Денек нужно передохнуть, — Ёха, прихрамывая, прошел к очагу, подхватил Малого. Посадил рядом на низкую лавку: — Точно говорю, а, боец?
— Са-Са! — с готовностью согласился Малый.
Лит насуплено смотрел на мудрых спутников, — оба хихикали, разве что слюни не пускали. Малый сражался с рукой Ёхи, гнул вечно поцарапанные и обожженные пальцы северянина. Даром что малолетний, надувается вояка так, что кажется, ладонь напополам раздерет. Дурацкая забава. Порой и не разберешь, кто из этих двоих старше.
Отдохнуть было бы неплохо. Такой серьезный мороз — для конца осени редкость. Только в трактире серебром придется расплачиваться. Имеет ли смысл, когда до Тинтаджа каких-то пять дней пути осталось? Хотя с морозом не пошутишь. Но здесь, в трактире, еще и с расспросами пристанут. Любому интересно, с чего это дурные селяне втроем в такую даль двинулись, да еще дитё потащили? Местные разве что на соседний хутор или в деревню рискуют отправиться, да с тем расчетом, чтобы в светлое время дня уложиться. Правильно, конечно. Врать трактирщику придется. Собственно, Лит уже наврал. Привык как-то незаметно чистые выдумки прямо в глаза людям говорить. Даже гладко получается.
— Ёха, ты опять моим братом именуешься. Этот балбес слюнявый — понятно кто. Не сболтни лишнего.
— Мы сболтнем? Да не в жизнь. Мы конспирацию очень даже понимаем, — пробормотал северянин, не отвлекаясь от борьбы. — Болтунов у нас нету.
— Са! — заверил Малый, сражаясь с заусенистой «козой» старшего дружка.
— Болтуны у нас есть, — проворчал Лит. — Не вздумай про короля чего-нибудь ляпнуть. И про доходы не спрашивай. С обозниками опять лишнюю болтовню развел.
— Подумаешь, уже и условиями труда поинтересоваться нельзя. Сходи лучше свою проведай. А то она учудит чего…
Лит свирепо глянул в затылок другу. Уж кто не учудит, так это «она». И нечего глупые шутки шутить. «Твоя», понимаешь. Нелепый намек.
Попутчица затихла в соседней коморке. Спит, наверное. Она целыми днями спит, — в санях, и на ночевках в шалашах из лапника. Должно быть, с болезни такая сонливая. А может быть, от рождения. Спит — молчит. Ест — молчит. Просыпается — тоже молчит. Ёха уверен, что ведьма немая. Лит помнил, что говорить девка вроде бы умеет. Вот только, не совсем ли она спятила?
Черноволосую было жалко. Тощая как палка, изнуренная. Даже не тень, половинка тени. И Малый спутницу тоже жалел. Когда она в первый раз смогла сесть у костра, и из-под капюшона высыпались длинные черные волосы, Малый озадаченно повернулся к опекуну и неуверенно поинтересовался:
— Ма-Ма?
Лит слегка удивился тому, что дитё еще одно слово знает, и отрицательно покачал головой. Малый и сам видел, — чернявая, в снегу случайно подобранная, никак не может мамой быть. Возможно, дитё и забыло какой чудесной и утонченной внешности покойная родительница была, но уж в этой вороне лесной от женщины только длинные волосы оставались. Да еще и запах… чуждый. Благовониями в санях никто не пах. Нормально пахли — дымом, конским потом и шкурами. Только черноволосая еще и смертью чуть-чуть попахивала. Не тленом, а свежей такой смертью.
Ёха ее побаивался. Не смерти, понятно, а девки, то ли живой, то ли мертвой. Жалел, как больную жалеют, но больше боялся. Из-за непонятности.
В тот вечер, когда Малый попытался разобраться, что за спутница появилась, и предположение насчет мамы высказал, черноволосая только ниже над миской склонилась. Кушала она всегда отвернувшись, рук искалеченных стеснялась. Миску ей выделили, вот и хлебала потихоньку. Мужчины ели из одной, подшучивали над Малым, который порой свою любимую ложечку по самым разным назначениям использовал. На отсутствие аппетита дитё не жаловалось, Лит уже вырезал ему рабочую ложку из липового сука. Чернявой ложку тоже вырезал, да чуть не пожалел — глянула, как будто копьем пырнула. Если и оставалась сила в девке, так это только в глазах диких-хвойных.
