Василевский сглотнул слюну. Шизофрения? Но ведь окружающие тоже его видят. Он допил остаток текилы. Господи Иисусе! Или это сон? Он заплатил за спиртное цену не менее половины фольксвагена. А почему бы и нет? Ведь все это всего лишь психическая болезнь. Священник и две монашки в дискотеке. Нормально! Но почему малолетки вокруг так пялятся?
Он поднялся с высокого табурета, кивнул. Потом они направились вверх по ступеням немецкого бункера.
— А святой отец не боится ходить ночью в сопровождении двух монашек?
— Именно, благодаря их сопровождению, и не боюсь. Это мои охранницы.
— Переодетые спецназовки?
Священник легонько усмехнулся.
— Нет, они настоящие сестры во Христе. — Он направился в сторону Хали Тарговей[37]. — Но это превосходно обученные девушки.
— А… святой отец кого-то представляет?
— Епископскую Восьмерку.
— Не понял?
— Ну… нас еще называют церковной информационной службой, и даже разведкой или христианской службой безопасности. Только все это глупости. Мы не являемся отдельным батальоном ченстоховского спецназа имени Девы Марии.
Василевский улыбнулся. Умел мужик пробудить к себе симпатию.
— Кое-то слышал. Вроде бы, вы используете женщин для сбора информации.
— В какой-то мере, это правда. Хотя, мне не совсем нравится слово «используете». Они сами приносят нам много данных, по собственной воле.
Они прошли мимо Халы, громадного строения, стилизованного под средневековый замок; вошли на территорию парка над Одрой. Ксёндз указал на одну из укрытых под деревьями лавочек. Сестры остановились в паре шагов. Головы обеих были спущены долу, руки сложены, словно для молитвы. Нереальность ситуации заставила Василевского поёжиться.
— У меня желание упиться до положения риз, — буркнул он.
Священник вынул из-под сутаны небольшой термос.
— К сожалению, я не взял даже церковного вина. Зато предлагаю отличный чай. Я не хвалюсь, но в чае разбираюсь.
Он налил в завинчивающуюся крышку немного темной жидкости. Василевский попробовал. Напиток, и вправду, был превосходным. Горьковатый, пряный, ароматный. Содержавшиеся в нем дубильные вещества стягивал слизистую нёба, возвращал ясность мыслям. Гениальное питье. Тяжелое, словно бетон, и в то же время легкое, будто высушенный стебелек восточных приправ. Не крест, а именно чай должен был бы стать символом Церкви.
— Видишь ли, сын мой, — священник вновь наполнил крышку содержимым маленького термоса. — Мне известно, что ты разговаривал с паном Мержвой и паном полковником Вашковым. И даже, представь себе, знаю — о чем.
— Я и не знал, что церковные службы пересекаются с гражданскими.
— Совершенно не пересекаются. Узнал я совершенно случайно, и это дело нас весьма заинтриговала. Весьма!
— Догадываюсь. — Василевский допил чай, отдал крышку, вытащил сигареты.
Священник возмущенно поглядел на него.
— Совершенно ужасная вредная привычка, сын мой. Ты обязан проявить волю и бросить это свинство, — затем беспокойно огляделся по сторонам. — Но если не собираешься покончить с курением немедленно, тогда угости меня сигареткой.
Василевский протянул в его сторону пачку.
— Так вы, святой отец, собираетесь продолжить то дурацкое дело с Даронем, Ритой Лауш и так далее?
— Я удивлю тебя, сын мой. И даже сильно.
Он затянулся сигаретой. Уже собрался продолжить, как вдруг из боковой аллейки появилась пожилая женщина.
— Бог в помощь, — сказала она.
— Ив. м т. го…же, — священник едва произнес это сквозь стиснутые губы, не желая выпускать дыма в ее присутствии. Сигарету он спрятал под лавку, словно ученик, которого неожиданно «застукал» учитель. Из-под его сутаны дымило, словно из паровоза.
— А-а, так тут собирают деньги на благотворительные цели? — заметила женщин двух монашек. Она вынула портмоне и вручила им монету в один злотый. Сестры одновременно присели в книксене и прошептали слова благодарности.
Как только женщина ушла, ксёндз раскашлялся. Но потом сразу же заново затянулся. Одна из монашенок подбросила полученную монету вверх, умело поймала на лету, переложила из ладони в ладонь и перевернула.
— Орел или решка? — спросила она у напарницы.
— Орел.
Первая открыла сжатую ладонь.
— Решка. Ты продула!
— Девочки! — рассердился священник. — А ну, спокойнее. — Как только обе опустили головы и сложили руки, словно для молитвы, он вернулся к беседе. — О чем это я говорил?
— Что я удивлюсь.
— Ага. Ну да, — ксёндз откашлялся и вновь затянулся дымом. — Так вот, когда-то мы проводили подобное следствие. Ох, — отмахнулся он. — Следствие, слишком громко сказано. Но кое-что подобное.
— По делу Дароня?
