Альфу тянет к этому человеку, и ему кажется, что это наваждение и вправду сейчас исчезнет. Но стоит его пальцам потянуться вперед, как их на полпути встречают другие. Они теплые, в отличие от его холодных. Их кожа чуть шершавая, но приятная настолько, что отпустить просто невозможно. Пальцы переплетаются с его собственными, и рука тянет вперед. Расстояние между ними не сокращается ни на сантиметр, но теперь это константа, которая держит их.
Наверное, со стороны они производят то еще зрелище. Двое взрослых мужчин за ручку кружащих по карусели, причем у одного седина в волосах и рожа настолько страшная, что грозит минимум икотой до конца жизни тому, кто увидит. И, в отличие от второго, одет почти по-армейски, в потрепанной черной куртке, а вдобавок еще сжимает другой рукой большого плюшевого волка. Красота писаная, ничего не скажешь! И как никто еще охрану парка не вызвал?
А карусель все движется, и Алан тихо шепчет, зная, что его услышит только тот, кому и предназначены его слова.
- Ты совсем забыл, как надо жить, старый волчара.
Он и в правду забыл, каково это – жить. Он помнит, как драться; помнит, как убивать; и знает, как умирать. Но он не помнит, как это – смеяться до рези в животе. Он не помнит ни тепла в груди, ни минут покоя. Он не помнит, но сегодня он снова учится распознавать все это. Сквозь гомон толпы и детских смех, сквозь миллион запахов, от которых хочется оскалиться. В хаосе чужих мыслей и чужих жизней его ведет это теплая рука, которая сжимает его ладонь. И он следует за этой темной спиной. Слыша в ушах знакомый стук сердца и мурлычащий голос.
Ночь накрывает землю постепенно. Она крадется сотней теней между далеких зданий и узких улочек. Тьма накрывает город неслышной походкой кошки и блестит миллионами звезд на горизонте. Она плавит далеко упавшее солнце и озаряется огнями старых фонарей и маленькими лампочками. Она дрожит вокруг пламени свеч у шатра гадалки и отражается в кривых зеркалах за спинами людей. Ночь приходит треском огня на кончиках жезлов ухмыляющегося факира. Окутывает своим теплом и заставляет стихнуть голос ветра до низкого шепота. Оседает сладким соком на нежных губах и ароматом сахарной ваты в воздухе.
Они гуляют по парку до самого его закрытия, и Алан затаскивает его почти на все аттракционы. Самое удивительное, что Кайрен молча следует за ним. Каждый раз, закатывая глаза и отпуская язвительные комментарии. После последнего ему бесцеремонно пихают в рот солидный кусок розовой, приторно сладкой дряни, которая, признаться, и вправду вкусная. Их чуть ли не выгоняют из дома с призраками после убийственных комментариев альфы и некультурного ржача Алана. После пяти кругов на американских горках кассир встречает их на площадке с благоговейным взглядом. А Салливан чуть ли не тянется ко всем ларькам. Напяливая на оборотня сомбреро и чуть ли не лишаясь пальцев из-за клацнувших в нескольких миллиметрах от них острых зубов.
Парк закрывается глубокой ночью, но сегодня блондин явно в ударе. Так что, через какие-то два часа они пьют горячий черный кофе, сидя на широких перилах Форт-Роуд-Бридж. Это отвратительная бурда в одноразовых стаканчиках, на которую кривит нос дизайнер и ворчливо замечает, что у него во сто раз лучше получается, чем у этих безруких, безголовых и откровенно живодерских бариста из Старбакса. Ночь проходит незаметно. Она растворяется в тихом голосе Алана и тех разговорах, что один за другим чередуют друг друга. Впервые она проходит вот так. В бессонной прогулке и рассказах. В острых подколках и ехидных шутках. Она превращается в балаган, когда блондин неожиданно поднимается на перилах во весь рост и, раскинув руки в стороны, принимается гулять. Декламируя во весь голос сонеты Шекспира и доводя Кайрена до нервного дерганья глаза. Когда тот, напряженный каждой мышцей тела, следует за глупым мальчишкой, готовый в любую минуту поймать идиота, если тот решит устроить экскурсию на дно залива Ферт-оф-Форт. Как ни удивительно, но вышеупомянутый идиот не падает, и они даже успевают встретить рассвет.
