Нежнейшее прикосновение оставляет самый темный из следов,
И самый ласковый поцелуй разбивает самое жестокое из сердец.
Самое жестокое из сердец
Самое жестокое из сердец
Самое жестокое из сердец
В твоем теле любовь, но ты не можешь выпустить ее наружу,
Она застряла в твоей голове, не хочет срываться с губ.
Липнет к языку и проявляется на лице
Так, что у самых сладких слов самый горький вкус...
Florence and the Machine – “Hardest of hearts”
Кайрен Валгири думает, что в последнее время он все больше чувствует себя человеком. Каким-то неправильным, покореженным и с атрофированными чувствами. Эмоциональный инвалид, как бы сказали современные мозгoправы. Увы, но в его время еще не существовало оных. Хотя они не были ему нужны ни тогда, ни, тем более, сейчас. От него по-прежнему пахнет бешенством и кровью. Но теперь он медленно оттаивает. Он учится жить, учится чувствовать. Семья за это готова повизгивать в экстазе. Кайрен думает, что в то утро ему все-таки надо было вышвырнуть из замка открывшего пинком дверь в столовую чумазого дизайнера. Только вместо этого он уже через какое-то время сам спасал этого мелкого засранца от чужаков.
Альфа знает, что в последнее время слишком много думает об Алане Салливане. Не думать о нем уже невозможно, потому что теперь почти каждый вечер они проводят в компании друг друга. Они играют в шахматы, и обычно Кайрен готов в конце прибить белобрысого гада за его нахальную ухмылку. Салливан единственный, кому удалось победить его. Но бывают и другие вечера. Когда Алан сворачивается клубком в его кресле и, укрывшись пледом, из-под ресниц наблюдает за его работой. Он молчит и дышит глубоко. Его сердце бьется ровно, и чувства лежат перед альфой, как десятки исписанных страниц. Кайрен читает их и сам не замечает, как начинает дышать в унисон с блондином. А еще есть ночи, когда Алан с головой уходит в чтение очередного древнего фолианта из старой библиотеки. Сидя на белоснежном мехе медведя, скрестив под собой ноги и еле шевеля губами. Его взгляд сосредоточен, а брови хмурятся. Огонь трещит в камине и сотнями языков золотит его кожу. Он играет бликами в его растрепанных волосах и блестит на влажных губах.
Эти ночи стоят перед глазами в ту минуту, когда он когтями вырывает горло очередного оборотня и облизывает окровавленную пасть. Он видит их, пока его волки разрывают в клочья все семейство Килириона. Теперь его соседи трижды подумают перед тем, как лезть к мальчишкам его клана и похищать их. А пока альфа этого клана лежит с разорванными сухожилиями возле его ног и, придавленный к полу силой желтоглазого оборотня, бессильно воет, пока на его глазах рвут на куски его сыновей.
Кайрен смотрит на это жалкое зрелище, а перед глазами стоит ОН. В белых шерстяных носках, потертых джинсах и в теплом сером свитере. Растянутая горловина которого, съехав в сторону, обнажает белую шею и крепкое плечо. Его волосы, растрепанные и распущенные, блестят в языках пламени. В стальных глазах сотнями нитей играет голубой шторм, а уста кривятся в уже хорошо знакомой хулиганской ухмылке. Образ в мыслях настолько реален, что он наяву чувствует запах человека.
Кайрен думает, что в его жизни было много ночей и будет еще не одна. Но теперь проводить их он будет в своем замке...
«Сказки», – подумал бы Алан лишь какой-то год назад, если бы ему рассказали об оборотнях.
Но ничего. Теперь он каждое утро завтракает в кругу вампиров и оборотней. Сам является любимчиком хозяйки местной кондитерской. Пьет днем кофе в ресторанчике очаровательных сестричек-полукровок, ведя философские беседы со святым отцом, который сам чистокровный вампир, и с милейшим доктором Эботом. Словом, на вопрос отца: «Сына, как там у вас дела?» – Алан всегда отвечает: «Шикарно!»
Если бы несколько месяцев назад его спросили о том, что он думает о самом старшем Валгири, то он поморщился бы и ответил, что это больной ублюдок с комплексом Бога. Сейчас же он думает, что Кайрен Валгири разный. Грубый, неотесанный, наглый, бесцеремонный, хам. А еще очень внимательный, умный, понимающий и преданный. Даже в своем человеческом обличии он больше напоминает зверя. Красивого до одури и скалящегося от боли в многочисленных ранах. Порой Салливану кажется, что он вот-вот увидит их. Безобразные, кровоточащие и по сей день. Их тень скрыта в колючем взгляде, резких грубых словах и холодности. Но теперь Алан учится видеть то, что сокрыто за всем этим. Оно порой пробивается наружу, как тот растерянный взгляд в парке, как блестящие глаза и взволнованное лицо, когда альфа обнаружил свой подарок на следующий день после той грандиозной попойки, которую устроила Эрика. Еще один бесценный кадр, который руки так и чесались запечатлеть. О, это стоило того.
