Запах высоты полностью

На третий же день облака поднялись, а за оными облаками заметили мы сверкавшую, будто хрусталь, вершину, кою они на своем наречии именуют Гулкар, а у ее подножия узрели большое и весьма обрывистое ледяное ущелье, ведшее прямиком к тому монастырю и до сей поры, почему сие, мне не ведомо, бывшее скрытым. Гилонги возликовали, радуясь, что открылся путь, и, едва закончив свои заклинания, стали подыматься по снегу до того места, где начиналась скала. Гора эта – удивительной высоты, и подъем на нее сулил нам верную гибель, ибо взбираться надо было по отвесной стене, цепляясь за нее руками и ногами – словно карабкаешься вверх по приставной лестнице, – так что мы часто не осмеливались даже оглянуться назад, а на ногах и руках у нас были железные крючья, и спали мы в снегах, где страшно мерзли. Что до меня, я уже сильно пожалел о своем упрямстве, борясь с такими тяготами в самом сердце неприступных гор; но Корнелиус, хотя ему тоже было тяжко, по-прежнему горел желанием достичь Серто и Шамбалы и стал расспрашивать гилонгов о длине и трудностях этой дороги; они же не утаили от него, что дорога за оным путем – в тысячу раз более жестока и гибельна, чем та, по которой мы уже прошли, но, желая утешить нас, сказали, что там, на вершине горы,…

это странное пророчество высказал Клаус.

Наш лагерь был устроен неподалеку, и мы отправили Поля с поручением – торжественно объявить о нашем прибытии. Как и предвидел Клаус, на следующий день мы надели праздничные костюмы: настоятель монастыря, head-lama, согласился принять нас. Ради этой встречи мы везли с собой в сундуках аккуратно сложенные фраки, перчатки цвета серого жемчуга, белые рубашки с накрахмаленными воротничками и лакированные ботинки.

У меня нет большого желания «живописать» эту встречу, об этом уже написаны горы книг. Но никто пока еще не попытался рассказать о том, что единственно только достойно упоминания и почти никогда еще не было описано: о взаимном непонимании двух чуждых вселенных; надеюсь, читатель поймет меня, если я воздержусь от подобной попытки. Нам подарили белые шелковые шарфы и предложили чаю с маслом, который нам пришлось выпить, не особенно сильно морщась. Затем мы удостоились права на беседу с главою монастыря: о бесконечном Милосердии, о Братстве людей, об Иллюзорности мира и бог знает о чем еще, – Поль тщательно переводил все эти речи. Потом наступил черед Клауса. Он подарил настоятелю снимки Лхасы и Нью-Йорка, имевшие большой успех, так же как и великолепный телескоп. После того, как мы объяснили, как им пользоваться, лама немедля навел его на горы и совершенно серьезно спросил нас, можно ли с его помощью увидеть богов; его трогательная наивность нас развеселила. Клаус еще, бог весть почему, захватил с собой французские и немецкие иллюстрированные журналы: «Пти журналь» и «Бунте блэттер». Эти рекламные издания – последняя модная версия искусства вывески – произвели на наших хозяев громадное впечатление.

Клаус сам выбирал подарки. Странные дары, подумал я про себя, для тех, кто утверждает, что все явления – иллюзорны.

Когда протокольный период нашей встречи остался позади, разговор пошел свободнее. Что привело нас в такую даль, в этот затерянный край? – любезно осведомился лама. Промолчать в ответ на этот вопрос было трудно; так же трудно, как и отвечать на него, ведь Сертог – священна. А вдруг он запретит нам восхождение на нее?

Клаус решил открыть карты и сделал это с такой напыщенностью, из-за которой он, в его худшие моменты, становился слегка смешным. Победа, прогресс, открытия и наука – он произносил все эти громкие слова (они, как я полагаю, значат для нас то же самое, что карма, атман и дхарма,[72] о которых беседовали с нами монахи, – изрекая все это с той же нерушимой убежденностью, как и он, хотя, вероятно, с несколько большей терпимостью); и по его словам выходило, что покорение Сертог – так же полезно, как необходимо, настолько же необходимо, насколько неизбежно, так же неизбежно, как благотворно, и так же благотворно, как нужно оно всему миру, нужно Тибету, нужно этому монастырю.

Пока Поль переводил этот великолепный силлогизм, мы слышали, как то и дело фыркал то один, то другой монах. Когда Клаус умолк, все они, включая head-lama, откровенно заулыбались.

Для Клауса их реакция оказалась неожиданной, он не знал, как себя дальше вести. В самом деле, разве он сказал что-то смешное? Никто из нас не понимал, в чем дело. Тогда Даштейн, который обычно всегда молчал, повернулся к Полю Джиотти:

– Переведи им мой вопрос: вас, кажется, рассмешило наше желание взойти на Сертог. Почему? Это невозможно?

Снисходительные улыбки, расцветшие на гладких лицах монахов, сменились искренним смехом.

– Вовсе нет! Те, кто достоин, могут свершить это деяние и стяжают большую славу! Но это опасно, очень опасно. И кроме того, это не так уж легко, большинству из нас это не удалось; надо много молиться, да, очень много.

– Как? Что вы хотите этим сказать?