Зато феномен эрозии, обычно всегда незаметный, выражен здесь так явно, что усомниться в нем было невозможно. Почти каждые четверть часа раздавался глухой скрип разрываемой трещины, или гул камнепада, усиленный долгим эхом, рождавшимся в невидимом кулуаре, или спускалось вниз белое облако, подававшее нам сигнал – еще прежде, чем до нас доносился звук, – о том, что там, наверху, сорвалась лавина. Однажды с одного гребня – в сотнях метров от нашего лагеря – скатилась лавина. Сначала мы были просто зрителями этого грандиозного спектакля, но затем ее облако выросло, развернувшись во всем своем величии, и с пугающей медлительностью стало засыпать нас снегом. Оно похоронило нас в белом холодном тумане – у этого тумана был вкус смерти. Мы остались невредимы (в общем-то это всего лишь падал бесконечный хоровод танцующих в воздухе снежинок), хотя нас с головы до ног запорошило снегом, и мы целиком покрылись тонкой корочкой инея, растаявшей на солнце как сон; в сущности, мы отделались легким испугом. Но я заметил, что в тот вечер Алоис и Петер долго сидели вместе, беседуя за чашкой чая и вспоминая о своей далекой долине: о том, как они стояли в Церматте и, сняв шляпы, дожидались прибытия поезда, держа в руках удостоверения горного проводника; о своих неловких попытках заговорить с «господами»; о тайных встречах с клиентами в Шамони – без ведома местной компании, которая, в свою очередь, косо смотрела на конкуренцию со стороны посторонних гидов; они говорили о своих горах, где им был знаком каждый камень и каждый снежник, и о тех гигантских горах, где мы сейчас находились… Петер когда-то побывал на Кавказе вместе с Мерзбашером. Он не был там чужаком: за исключением разницы в языке и одежде это были все те же горы и почти те же обычаи. Тогда как здесь весь их предыдущий опыт был ни к чему. Даже снег был здесь другим: снег от солнца подтаивал и вздувался странными холмиками, покрытыми тонкой ледяной корочкой; самые крутые склоны были шершавы как терка: они щетинились шишковатыми наростами – хрупкими шариками сахарного безе, – кальгаспорами в миниатюре, – которые крайне затрудняли передвижение, так как нам некуда было поставить ногу – ни в ямку, ни на эти холмики, ни даже между ними; и часто приходилось проламывать их ногами или разбивать ледорубом, очищая поверхность до ровной площадки, просто для того, чтобы можно было куда-нибудь наступить. Вырубать ступени на плоской поверхности – вот что казалось нашим проводникам совершенной бессмыслицей… не считая других происшествий, от которых нам было не по себе.
Одно из них случилось как раз тогда, когда мы завтракали посреди груды наполовину разложенных вещей. Вдруг мы услышали непонятный шум – поначалу очень тихий, но потом разросшийся до совершенно небывалого ворчания – это был какой-то нелепый звук вроде отрыжки или демонического смеха, усиленного горным эхом. Одновременно с этим затренькали стаканы, покатились камни, и даже лед, на котором мы сидели, содрогнулся. Внезапно звук захлебнулся абсолютно неожиданным для этих мест и каким-то непристойным бульканьем – единственным знакомым мне аналогом его, если позволите, можно назвать тот шум, с которым спускают воду в ватерклозете. Затем наступила тишина. Абпланалп бегом поднялся на морену. Добравшись до гребня морены, он застыл в молчании, снял шляпу и обернулся, недоуменно потирая затылок. Потом махнул рукой, чтобы мы тоже подошли посмотреть, что случилось.
Лежавшее на той стороне озеро исчезло. Вместо него осталась только овальная гладкая чаша такой яркой голубизны, что казалось, будто в ней отражается небо, хотя стенки ее были изборождены более темными полосами. На дне зияла бездонная, черная, безупречно круглая дыра. Озеро просто вытекло в нее, как вода из гостиничного умывальника: ледяная пробка, закрывавшая ей выход, не выдержала, и вода прорвалась в нижнюю трещину. И осталась только эта чаша, совершенная чистота которой выглядела так вызывающе, особенно на фоне уродливого безобразия этого ледника. Клаус взял большой камень и столкнул его в бездну. Мы долго слушали, как он ударялся о ледяные стены, а Клаус вытащил часы и попросил меня бросить другой камень – половчее, так, чтобы тот не стукался о боковины. Он успел отсчитать четыре секунды, прежде чем раздался шум падения. И тут же, одновременно с этим звуком, небо очистилось, приковав наше внимание к вершинам. Думаю, в тот миг все мы – и проводники, и «господа» – задавали себе один и тот же вопрос:
Уго это ничуть не заботило; самое главное – обустроить лагерь и сделать все как надо. Подготовить снаряжение, набросать заметки, наснимать фотографий для спонсоров, успокоить Карима и дать ему точные инструкции на время своего отсутствия, затем – отыскать следы экспедиции 1913 года.
