Он правильно сделал. С раннего утра повалил снег. Уго проснулся от завывания ветра. Настоящая буря; а что бы с ним стало там, наверху, лицом к лицу с двумя трупами?
Двигаться дальше было нельзя: Уго остается только одно – сидеть и мечтать, размышляя о странностях жизни. В любой критической ситуации, даже в сердце бури, Уго всегда сохранял драгоценную способность думать о чем-нибудь постороннем – о себе. Его жизнь – сама по себе загадка, и то, что люди принимали ее как данность, всегда его изумляло. Он хорошо помнил свое детство:
<p>Лицом к солнцу, —</p>так Уго прожил всю свою юность после переезда к zio.
Окна гостиницы zio выходили на запад, к склонам горы, увенчанной высокой снежной шапкой: ее серые стены были исчерчены горизонтальными полосами скальных пород и вкраплениями более светлых пятен – снежников и ледников, – которые поднимались чуть выше редких, обглоданных баранами травяных склонов; поначалу это зрелище ничего ему не говорило, но затем мало-помалу он начал привыкать к нему и тогда постепенно научился замечать малейшие изменения.
Он быстро забыл свой убогий бидонвилль и почти уже не помнил другой картины, кроме той, которую каждый вечер наблюдал на закате из окна своей спальни. По крайней мере этот вид был его собственностью, которую никто бы не подумал у него оспаривать. Дядюшке с тетушкой – zio и zia – не было до гор никакого дела, так как им всегда было чем заняться, и ребенок прекрасно это понимал; туристы же обращали свои взоры к иным вершинам, острые пики которых сверкали на другой стороне долины; а когда деревенские жители уверяли их, что нет, им, конечно же, никогда не приходила в голову нелепая мысль подняться туда, горожане, похоже, начинали невероятно волноваться. Что до него, те редкие дни, когда ему выпадал случай перемещаться по долине (он тогда был совсем еще маленьким мальчиком), в общем, снабжали его разными вариантами все той же картины, которую он избрал своей собственностью, и на его взгляд, варианты эти были куда менее интересны. Словом, он один владел ключом этой тайны и мог бы раскрыть ее, если бы вспомнил об этом (в сущности, лишь сейчас, у подножия Сертог, во время своего вынужденного бездействия, он наконец мог припомнить, как произошло его открытие): сидя, у себя в комнате, он, одинокий ребенок, каждый вечер играл, переставляя стул с места на место, отчего линии гор в экране окна тоже передвигались; и так он научился любить их не как отвлеченно красивое зрелище, а как собственный личный мир.
Эта картина (при хорошей погоде он, несмотря на любые препоны, старался найти предлог, чтобы обязательно увидеть ее) пленяла его так сильно, потому что каждый вечер у него на глазах творилось одно и то же чудо: закатное солнце, садясь за горы, окутывало своим сияющим нимбом вершины Альпенглех, которую итальянцы называют enrosadira. Он завороженно смотрел на эту волшебную феерию восторженными глазами ребенка, кем он и был, но тут примешивалось и кое-что другое: все более глубокое знание избранной им картины, любовь, которую никто не смог бы ни понять, ни разделить вместе с ним – никто, кроме него, не сумел бы оценить неуловимой тонкости этих изменений. Это зрелище никогда не бывало одним и тем же, но понимал это он один. Конечно, он был слишком наивен и почти совершенно не осознавал своего блаженного счастья, – но то, что никто не был способен разделить с ним его радость, Нечего не отнимало от нее, скорее наоборот – добавляло.
Поначалу он не понимал обязательной связи между своим вечерним праздником и тем спектаклем, который давался на следующее утро, когда наступающий день опять расцвечивал долину новыми красками – точно напротив вчерашнего зрелища, на той стороне, где высились далекие вершины Саск делле Нуве, те самые, что, кажется, так восхищали туристов. Но постепенно он догадался – более или менее. Солнце заходило каждый вечер – как весна, которая возвращалась каждый год: но кто говорит, что это – одна и та же весна; так почему же солнце должно оставаться все тем же, прежним? Так же, как времена года, которые всегда сменяют друг друга, день – каждый раз разный, и чтобы понять это, он, мальчик, почти каждый вечер (по крайней мере если погода позволяла) усаживался на свой стул поудобней и принимался следить за медленно наползавшей тенью его горы.
