Быстро все же не получилось. Сказалась усталость, нервное напряжение, а может и еще, что-то, что не знала сама Оленька. Однако медленно, но верно крысы сползали вниз и падали. Не все, конечно, более предприимчивые ухватились за плащ, но Лиён уже прыгнул, завалив Всевладия на спину.
– Ураааааа!
– Приехалиииии!
– Аппа! Все получилось! Ты поедешь с нами, домой? – Чан Ми душила его в объятиях.
– Чаги ури эги ( моя малышка) – дрожащими пальцами он прикоснулся к ее лицу.
– Ну, наконец-то! Домой, домой! – выкрикивала Валюта, и в то же время с неприкрытым злорадством разглядывала животных, нанизанных на меч Филиппа, они извивались в агонии. Вместе с ней, внимательно изучала «шашлык» и Красава. Филипп Филиппович стряхнул свой трофей вниз и, вытирая оружие, исподлобья поглядывал на Дану, его возлюбленная вместе со всеми «висела» на Лиёне.
И только Оленька не сдвинулась с места, она просто сидела и смотрела вдаль, постепенно восстанавливая свои силы. Удерживая защитный кокон, неслышно для всех, они поговорили. Нет, не так, это был ее монолог, а он слушал. Но вот слышал ли, она не знала. Он был одинок, возможно, полон страха боли и отчаяния, любая трансформация это всегда боль, осознает ли он что я рядом? Поначалу до нее доносились лишь слабые стоны, непрерывный скрежет, затем сухое шуршание, словно змея трется об камень, избавляясь от старой кожи.
Она все говорила и говорила, восстанавливая и свою память о днях проведенных вместе, словно и не было этих ста лет разлуки. Вспоминала первый поход в город, для покупки одежды, – «Рот прикрой, ворона залетит», – смеялась Оленька, а ему было все интересно, ко всему хотелось дотронуться, запомнить. И первых деревянных солдатиков, вырезаемых обычным кухонным ножом для дочери. И портрет красавицы в ханбоке, что писал он для нее, когда первые лучи солнца освещали собственноручно им сколоченный мольберт. Постепенно погружаясь в сон, она любовалась его обнаженной фигурой, покрытую шрамами, полученными в бесчисленных битвах, там, далеко в прошлом. Она натягивала на себя одеяло, к утру всегда становилось прохладнее, и ей казалось, что она видит и ощущает тонкий аромат его горячего тела, что отдавало тепло крохотной каморке отгороженной занавеской. Иногда она перехватывала его взгляд, полный чувственности, и уже засыпая, слышала мягкие прикосновения кисти к полотну, ей казалось, что эти нежные, влажные мазки, касаются ее лица, шеи, груди.
Наконец Лиёну дали подняться. Плащ, что бросил ему Гриня, был изорван в клочья, и он уже успел пару раз сверкнуть нагими ягодицами.
– Лягушонок, тебе нельзя на это смотреть. Деда! Ты что, не видишь, что эту одежду пора сдавать в утиль, а ну, закинь невод в свои бездонные карманы, вылови для нашего красавчика, что ни будь подходящее.
– На-на, я анатомию в школе изучала, – засмеялась Чан Ми, и подошла к маме.
У бывшей крысы, перехватило дыхание, она любовалась шириной плеч и узкими бедрами, почти обнаженного воина, ему помогал одеваться домовой с особым восторгом и гордостью, разглаживая складочки на нижнем белье, цокал языком, демонстрируя качество.
– О! Чистый хлопок! Нынче такого не сыщешь! А уж когда Лиён облачился в полное снаряжение корейского воина, удивилась Ариадна:
– Так это ты его умыкнул? Я думала, он исчез сам по себе… Молодца, сохранил, да еще и почистил…
Наконец Лиён подобрал меч, что отбросил при падении, и воскликнул:
– Готов! – но, вдруг застыл, разглядывая свои сапоги, в голове загудело, – «галоши», память услужливо вытащила название. Нет, это не галоши, это хва – обувь для военных Силлы, пропитанная маслом от дождя…
Он вдруг, ясно увидел Ванху, еще невестой, закутанной в красный шелк расписанный золотом. Свадебный наряд. И своего первенца, его гордость, «адей», наследник. Голова слегка закружилась, и его качнуло в сторону, картинка сменилась.
Госпожа, ее ласковые убаюкивающие прикосновения и три мальчика, у каждого на белой шубке слева изогнутая отметина. В точности, как у него.
– «Кугианатии» – прошептал он вполголоса, – благородная малышка, и мама Чан Ми, единственная, неповторимая О-лунь-каа. Сумбур в голове слегка прояснился – и тут же, словно кто-то подбросил в печку сухую ветку, и она вспыхнула странным словом – «измена». Что означает это слово? Надо спросить у Оленьки…
– Аппа? – Чан Ми уже тянула его за руку, но он не двигался с места, – ну, что же ты, аппа, пойдем, эта измена не твоя вина, у тебя отобрали память, вот и все, пойдем, пойдем к маме.
– Мама обижена, она меня не простит. Измена? Нет, предательство. Это слово намного страшнее, оно означат передать в руки врага, человека, который всецело тебе доверял. И потеря памяти не может быть оправданием.
– Предательство? О чем он толкует? Неужели это он и есть тот самый предатель? – Красава «навострила уши».
