— Вы откопали ее и привезли сюда. Она вас любит! Вы меня извините, но на вас теперь лежит еще большая ответственность, чем…
Чем что? Чем раньше? Чем на других? Чем на мне? Может быть, таким образом я пыталась сказать: «Алё, а мне что делать? Понятия не имею, но я выбираю это действие, эти слова».
— Вы должны бороться! Ради нее!
— Эдвард, похоже, не хочет. — У Сары был очень усталый вид — такой усталой я не видела ее даже в самые тяжелые месяцы. — Понимаешь, это зависит не только от нас. Даже если мы проиграем или решим вообще не бороться, возможно, это к лучшему. Люди всё узнают. Ее будущие одноклассники. Может быть, нам следует ее отпустить. Даже если бы у нас в прошлом не было именно этого эпизода, может быть, ей лучше не быть с нами. Ты понимаешь, такое усыновление — сложная вещь. Если меня хоть чему-нибудь научили наши среды, то вот чему: одной любви недостаточно.
Весь этот средовый трындёж научил ее, что одной любви недостаточно?! Вот откуда она черпает информацию?!
— Меня недостаточно, — добавила она. Этой окаменелой неподвижностью она боролась с отчаянием. Где я видела такое раньше? Бонни.
Я молчала. Ведь у нее есть я, я могу помочь. Разве не для этого меня сюда позвали? Неужели я тоже не справилась? «У вас есть я», — хотела пискнуть я, но промолчала.
— Эдвард полностью устранился. Уж не знаю, какими словами это подчеркнуть. Эмми заслуживает лучших родителей. В идеале она должна расти в черной семье. Хотя бы с одним чернокожим родителем.
В идеале.
— Но она смешанной расы! Кроме того, черных усыновителей для нее не нашлось.
Мои слова, похоже, встряхнули Сару:
— Ну да, я знаю, но какое-то время с тех пор прошло. Может быть, обнаружились новые усыновители. Надо смотреть на положительную сторону. У нее должны быть родители лучше нас — люди, способные показать ей путь. Мы с Эдвардом так себе канарейки, плохо пригодные именно для этой шахты. Мы — канарейки, которые спрашивают друг друга: «Уж не несут ли нас туда, куда я думаю?» Об этом можно написать целую печальную детскую книгу. Двух беспокойно чирикающих канареек несут в шахту!
— А переживания двухлетней девочки вас не волнуют?
Сара заговорила со все нарастающей силой:
— Ты знаешь, может быть, я не гожусь в матери. На прошлой неделе я страшно зашивалась и сказала ей: «Если ты не пойдешь смотреть телевизор немедленно) то не будет тебе никакого телевизора до конца недели».
Я попыталась улыбнуться, может быть — горестно:
— Неужели это такое преступление?
Сара застыла:
— Может быть, женщины бьются в заколдованном круге: мы работаем больше, чтобы платить нянькам, чтобы иметь возможность работать еще больше, чтобы заработать на оплату дополнительных нянек.
Я изо всех сил старалась не обидеться.
— Я была на волосок от того, чтобы взять все ее эскимо из замороженного йогурта и вскипятить в микроволновке. В наказание. Мне кажется, если мать хочет уничтожить лакомство ребенка, это признак, что дела плохи.
— Но вы же не стали этого делать. — Я бросилась в омут с головой.
— Не стала? — испытующе спросила она.
Одно дело — броситься в омут с головой, совсем другое — когда тебя затягивает на глубину. Сердце колотилось изнутри о ребра, как заключенный о прутья камеры. Я точно где-то вычитала это сравнение, а теперь на деле узнала, что оно значит. Когда человек тонет на большой глубине, отдельные части его тела взрываются.
— Нет, — ответила я.
— Нет, — согласилась она. — Не стала. Она просто потрясающая малышка. Правда. Я люблю ее до смерти.
Я промолчала. Сара побледнела, услышав собственные слова.
— Я тоже. — Я была полна решимости ее спасти.
— Я знаю. О, что я тебе расскажу. Когда она только появилась у нас, соседи приходили с маленькими подарочками, и каждый раз смотрели на нее, улыбались и говорили: «Этой девочке очень повезло». Они считали — ей повезло оказаться у нас. Но однажды я пошла с ней гулять, и самая злобная расистка в нашем районе подошла к нам, улыбнулась Эмми и сказала мне: «Вам очень повезло». Права была она.
— Может быть, повезло всем, — неловко сказала я и добавила: — То есть тем, кому в самом деле повезло.
— А может быть, в конечном итоге не повезло никому. Она не заслуживает ненадежного отца, карающего с наслаждением. Отца, который воспринимает идею равенства рас как разрешение трахать женщин всех цветов радуги. — Разговор опять начал принимать пугающий для меня оборот. — Нет! Забудь, что я сказала! Это вино во мне говорит! Но… ты же знаешь, что Эдвард любит флиртовать.
Я промолчала. Ей бы стоило быть поосторожнее, а то все люди в ее жизни сбегут, как из горящего дома.
— Он не умеет в отношения. Он даже поддерживать светское знакомство не умеет. Вообще не умеет с людьми. По совести, ему даже в общественном транспорте не стоит ездить. Ни на каких видах транспорта! — она глотнула еще вина.
— Он часто пользуется велосипедом, — глупо сказала я.
Она улыбнулась — перекошенно, прикусив губу.