— У нас был слишком хороший защитник, — сказала Сьюзан.
Слава богу, пока она все это рассказывала, Мэри-Эмма спала наверху, смотрела сны. Из людей, желающих быть другими, желающих быть лучше всех, полных решимости стать лучше многих, ее родители и впрямь стали другими — много хуже.
— Та женщина, которая сидела и ничего не делала, позволяя мужчине совершить такую ошибку, той женщины уже нет, — сказала Сара.
— Она умерла, — согласилась я.
— Это Гэбриел умер.
Мне казалось, что уши у меня опалены огнем. В мозгу нелепо билась басовая партия композиции Питера Гэбриела.
— Но и Сьюзан тоже, — сказала я.
— Сьюзан, — повторила Сара словно во сне. — Для этой Сьюзан какую смерть ни придумай, все будет мало.
Из-за тучи на миг вырвалось солнце, омыло ее очистительным светом, но тут же спряталось, словно передумав, и Сьюзан снова осталась во мраке.
Мне хотелось убежать домой и до конца жизни смотреть кино. Фильм ужасов про чудовищ — крупней, голодней этих, и не таких жалких, как эти.
— Осужденные, но не наказанные, мы не могли смотреть людям в глаза. Окружающим, соседям, знакомым. Мы даже приличную поминальную службу не устроили. Я до сих пор не понимаю, как нам удалось остаться вместе. — Она снова забегала по комнате. — С другой стороны, как мы могли развестись? Мы были единственной опорой друг для друга. Только мы понимали, что именно должны сделать во искупление.
— Конечно, — пробормотала я. Хотя это еще вопрос, насколько вместе они остались.
— Как ни странно, в отсутствие наказания легче продолжать жить, легче забыть свои потери и преступления. Считается, что дело обстоит наоборот, но это неверно. Если бы нас покарали официально, мы были бы наказаны вдвойне, и это придало бы завершенность, постоянство тому, что иначе выцветает со временем, утрачивает четкость, забывается.
Выцветает. Могут ли события пойти вспять, направить тяжеловесную поступь в другую сторону, туда, откуда случайно пришли? Может ли вообще ребенок утратить четкость, забыться?
— Все вечно говорят о забвении как о проклятии. Но у памяти есть свои пределы. Поверь мне, забыть — это благо.
— Да. — Впрочем, все забытое мною позже снова вспоминалось, так что, наверно, это не считается.
— Иногда, мысленно переигрывая все, что произошло, в поисках пути к прощению, я распределяю роли по-другому и сажаю за руль Сьюзан. Однако итог выходит тот же самый. Иногда.
Я не знала, имеет ли это какое-то значение. Я не знала, что сказать. Мне казалось, что у меня на глазах лев пожирает дрессировщицу.
— Это был несчастный случай, — сказала я.
— Юридический термин — преступная халатность. Один из возможных терминов.
Я быстро провела в голове инвентаризацию: гордыня, слабость, неохотное подчинение сильному. Парализующая удавка бессознательного, амнезия для удобства, темные изгибы характера, тайны в прошлом? Неконтролируемое словоизвержение в горе? Шутки на смертном одре? Кажется, все это у нас было на экзамене в прошлом семестре?
Мой бокал показывал дно. Ни колючего, ни глинистого — утешиться больше нечем.
Сара продолжала говорить:
— Я всегда была против того, чтобы женщины в замужестве меняли имя, но когда поменяла свое, вдруг поняла, какое это облегчение. Я представила себе, как легко становилось женщинам испокон веку, когда они выходили замуж и погружались в новую жизнь, становились на новый путь, обретали новую личность, вместо того чтобы цепляться за старую, словно это что-то материальное, целостное, а не сырое, недоделанное, открытое любому насилию, как на самом деле бывает всегда.
Я бы ни за что не стала брать фамилию мужа. Я чувствовала это в самой глубине души, хотя подозревала, что женщины, меняющие фамилию после брака, понимают что-то недоступное мне. А я? Я бы мужчину даже за руль не пустила.
— И конечно, после этого мы не смогли снова зачать ребенка. Я была слишком стара.
— В самом деле? — откликнулась я. Ничто из этого меня не касалось. Какое мне дело до волокон и семян чужой плодовитости, вычерпанной утробы арбуза на пикнике, куда меня не звали? Что мне до этого? Я вернулась в прошлое и лежала завернутая в пальто вместе с Гэбриелом, Питером Гэбриелом, ангелом Гавриилом, святым Петром и его вратами.
Сара подлила еще СБ — себе, а потом мне, и я жадно глотнула.
— Я должна была тебе все это рассказать, потому что агентство по усыновлению выяснило все. И теперь наше удочерение Мэри-Эммы — под вопросом. Наверно, так и должно быть. Это моя вина. Мы скрыли информацию.
Что?! Кто эти люди — Сьюзан и Джон, Сара и Эдвард? Они не способны ничего удержать.
От вина у меня вспотела шея.
— Вы хотите отдать Мэри-Эмму? — Это прозвучало слишком эмоционально.
— Таково наше долгожданное официальное наказание. Когда говорят, что расплатиться — жизни не хватит, имеется в виду, что будешь платить всю жизнь или что расплачиваешься собственной жизнью?
— Не знаю, — я с силой сцепила руки.
— Ну что ж, я скоро узнаю и тогда расскажу. Потрясенная, разгневанная, я больше не верила своим ушам. С губ полетели брызги колючего, глинистого вина: