– Вот и будет дополнительный воспитательный момент, положительный пример перед глазами. Товарищ Канунников, несмотря на расхлябанность, тянется к порядку. Он хорошо справляется с работой, когда есть на кого равняться. Вот и возьмете на буксир. Пусть берет примеры и растет.
– Генеральную линию я не оспариваю, Антонина Сергеевна, – проговорил Марк. – И все-таки нарушителя трудовой дисциплины в бригадмил? Кто знает, что ему в голову взбредет…
Тут Антонина Сергеевна впервые проявила признаки нетерпения:
– Мне, что ли, Лебедев, читать вам лекции по трудовому перевоспитанию? Идите в библиотеку и возьмите книгу Макаренко. Якова я наблюдаю уже давно и могу с уверенностью сказать: если парня не хотим потерять – надо с ним работать, поставить его в такие условия, чтобы он осознал свою необходимость, незаменимость, роль в построении нового светлого будущего…
Тут она резко оборвала речь и, сухо заявив «У меня все», села на место.
– Товарищи, прошу прощения, товарищи.
Оказалось, что в помещении присутствует Андрюха-Пельмень и теперь стоит, теребя в руках замасленную ветошь:
– Я вот что. Вы нас вместе запишите в эту, в бригадмил. Присматривать за ним буду и поручусь. Яшку знаю сызмальства, и Сергеевна… прощения прошу, Антонина Сергеевна правильно говорит: он ждет и видит, как бы его сейчас турнули в шею. Коли выгнать – точно пропадет. Слаб он. А так, может, пару раз схлопочет по морд… то есть поработает, человеком станет. А?
– Кто тебя просил! – орал Яшка шепотом уже в комнате. – Просил кто? Кто поставил хозяином? Кто за язык тянул?
Пельмень не ответил, словно его и не было в комнате: он, пристроившись у самодельного верстака у подоконника, паял. После того как фабричные электрики посвятили его в тайны припоев, флюсов, сред и прочей черной магии, Андрюха паял все, что позволяли. Причем, как отмечали даже наставники, получалось у него отменно. Теперь он колдовал над захандрившим приемником, и запах канифоли, который Яшке всегда нравился, его почему-то взбесил.
– Не желаю я этого вашего порядочного! Правильного! Постного вашего не желаю!
Пельмень продолжал молча возить своим паяльником. Курился в полуоткрытое окно ароматный дымок, там уже слышались приглушенные, хотя и веселые голоса.
Пора к Светке идти, туда, в потаенное место у железнодорожной насыпи, где так хорошо слушать соловья и палить костерок. Конфет подарить… Но там не ждут.
Яшка, психанув, схватил Пельменя за плечи, тряхнул:
– Андрюха, друг! Пропадаю же!
Жало паяльника с шипением проехалось по хрупким проводкам, резко запахло жженым – Пельмень не удержал рукоятку, раскаленный прибор упал на пол, и вокруг него по доскам пола пошло расползаться черное пятно. Андрей выдернул вилку из розетки, бережно поднял паяльник – все это время не поднимая глаз.
– Ну же?! – вздорным голосом поторопил приятеля Яшка, сжимая кулаки. – Ну! Скажи что-нибудь!
Андрюха сказал:
– Завтра после работы патрулируем. И попробуй только в сторону вильнуть.
Яшка аж задохнулся:
– Да ты… ты!
Пельмень, не отрываясь от изучения пострадавшей детали, поднял палец, узловатый, с уже въевшейся в кожу черной грязью:
– Не дури. Поломаю.
Яшка не стал. Андрюха сильнее, это факт. Но более останавливало от свары то, что он все-таки друг, пусть и сильно изменившийся. Он всегда был ненормальным, вечно тянуло его куда-то прибиться, пристать, построить, отремонтировать что-то. После стольких лет вольной жизни Пельмень все равно хотел где-то пустить корни, осесть и ради того был готов и вкалывать, и столовские щи жрать, и вообще был готов на все. Наконец – и это самое худое, – он твердо настроен новые свои ценности привить и другу, не спрашивая, нужны ли кому эти сокровища.
Андрюха собирается Яшку за уши вытаскивать из того, что Анчутка почитает за море счастья, а Пельмень – за гибельную трясину.
«А может, прав Андрюха? – зашевелилась, занудила в голове предательская мыслишка. – Вдруг он прав, и так и надо, а я дурак…»
Тотчас померкли лубочные картинки далеких стран и восстали перед глазами смазанные, забытые, еле различимые лица родных, мамы… да, несытые, да, замордованные работой и делами, но все-таки светлые.
А он, Яшка, каков?
Парень искоса бросил взгляд в сторону зеркала – и ужаснулся. Ну и рожа! На ней, как на антиалкогольном плакате, читались и позорный поход в кино, и бестолковый кутеж в шалмане на Трех вокзалах, и беготня по крышам, и то, что испугался, оставил, может, еще живого…
И снова в голове заворочались ежами колючие неудобные мысли: «Да… пес его знает, что лучше. Когда маленький был, ну или пьяный, казалось, что все в порядке, забавно даже, залихватски. А сейчас – постарел я, что ли. Скучно бузить. С вечера побуянишь – с утра уже скучно».
– К Светке бы… – бездумно проскулил Яшка.
Вот ведь, никогда не думал об этом, а теперь без нее как без руки или ноги. Что ж, и воздух незаметен, пока душить не начнут.
– Я бы не стал, – Пельмень, не поднимая глаз, критически осматривал пострадавшую деталь приемника. – Голову отвинтят и так пустят.
