– Провода от телефона вырвались. Они, может, и старые, но чтоб так, оба сразу? И немедля после несчастья?
– Провода, – повторил Николай Николаевич, – телефон…
– И вот это все, – продолжал парень, торопясь. – Был полный порядок в комнате, чистая скатерть на столе. Тамара аккуратная, не могла с ногами влезть на стол.
– Телефон. Провода, – снова почему-то произнес капитан. – Старый я дурень. – И, точно опомнившись, похвалил: – Верно мыслишь, тезка, верно. Все правильно изложил. Пусть подозрения к делу не подошьешь, но они направление мысли дают. Надо обмозговать. Ты говоришь: не могла она то, не могла се – тем, кто ее лично знал, это, может, и очевидно. Однако с делом работают другие, Тому не знавшие. Понял?
– Да понял.
– Им не подозрения, не интуиция, им доказательства нужны. Следовательно, надо на ситуацию посмотреть их глазами, отстраненными, посторонними – и искать доказательства. Объективные, понимаешь?
– Угу…
– Вот и добре. В этом направлении будем работать. Теперь беги, успокой Аньку. Только об одном прошу: не обещай ничего. А то не выйдет ничего, не успею, сдохну – неловко получится.
– Вам нельзя, – улыбнулся Колька и, распрощавшись, пошел было к выходу, но вернулся, чтобы передать позабытый привет от Киселевой Лены.
И очень обрадовался тому, что капитан стал вдруг снова на человека похож, не на сдутый бычий пузырь.
– Вот спасибо. Хоть кто-то помнит.
– Все помнят, не говорите ерунды, – отмахнулся Колька и поспешил выполнять указание уже относительно Аньки Моховой.
Колебался Санька, колебался, но, помимо похода к Цукеру, в голову ничего не приходило. И, как на грех, наведавшись в библиотеку, Приходько на него и наткнулся.
«Смотри-ка, культурный книгочей».
Нынче понедельник, палатка не работает, потому Рома культурно отдыхает, с редким знанием предмета толкуя с Ольгой о каких-то неслыханных вещах. А Светка – и эта тут! – распахнув рот, слушает, совершенно позабыв об учебнике, раскрытом перед нею на столе.
– Не могу поверить. Вы, Ольга, человек исключительно начитанный, говорите серьезно? Неужели же какие-то сомнения в том, что Анна Андреевна[9] – одесситка?
– Трудно поверить, что она не ленинградка, – заметила Оля, к удивлению Саньки, сконфуженно, – по ритму стихотворений…
– Я принесу вам книгу и несколько газетных вырезок, у меня есть, сами сможете убедиться.
С таким жаром говорил, что даже Оля улыбнулась:
– Бросьте вы, развоевались. Верю, не нужны мне ваши доказательства.
– А я вот настаиваю, – не унимался он.
И тотчас принялся читать на память странные, непонятные строчки о чем-то, что унеслось прозрачным дымом, истлело в глубине зеркал, а еще о каком-то безносом скрипаче. Видимо, читал очень хорошо, по крайней мере, с выражением. Правда, Санька решил, что речь идет о сифилитике, не сдержался и хрюкнул. Ольга, заметив его, опомнилась, прикрыла заискрившиеся глаза, а когда открыла, они уже были совершенно обычными, строгими.
– Привет, Санька. Чего тебе?
– «Служебное голубеводство» есть? – брякнул он.
– Это школьная библиотека, не Ленинка, – колко напомнила Оля. – На что попроще не согласишься? Хотя была где-то подшивка «Русского голубеводства» от девятисотого года. Пойдет?
– Не. Давай тогда свежий «Пионер».
Взяв журнал, плюхнулся рядом со Светкой, не удержался, ткнул в бок:
– Нюни подбери, распустила.
– Я люблю стихи, – шепотом огрызнулась сестрица, но все-таки отвела кошачий взгляд от Ромы и уткнулась в книгу.
Санька же, шуганув ее, сам исподтишка его рассматривал, пытаясь решить для себя, что это за человек.
Обычно ходил в старой, но аккуратно заштопанной тельняшке, которую именовал рябчиком, и клешах. Легкий, быстрый, руки-ноги как на шарнирах. Голова вечно бритая, физиономия удивительно живая, иной раз как скорчит гримасу, поведет бровями – так и разбирает на хохот, ну точь-в-точь Чарли Чаплин-младший. Не имея над собой начальства, в своей будке гаерствовал на свободе, поясняя, что серьезности вредны ему по состоянию организма. Клиентов у него всегда было много, и даже спеша на работу, редко кто из постоянных проскакивал мимо.
У Сахарова был талант работать на совесть и быстро. Тщательно смахивал с обуви пыль, заботливо ограждал ботинки по-особому вырезанными картонками, чтобы не испачкать одежду. Самому делу надраивания обуви отдавался целиком, руки так и мелькали, как у барабанщика. И такой блеск наводил – аж глаза резало. Даже крем изготавливал лично для любимых клиентов, чтобы точно подходил под цвет; что до щеток и бархоток, то у него их была целая батарея.
Окончив свой труд и получив сколько следует, он нередко провожал взглядом свое произведение искусства – ботинки или туфельки – с гордостью мастера, но тотчас принимался за следующий шедевр.
Таким он был в палатке. В библиотеке имел место совершенно иной Сахаров: серьезный, в новехонькой свежей рубашке и брюках, отглаженных до рези в стрелке. Щеки гладко выбриты, руки безукоризненно чистые.
