– Бреду, значит, по бульвару, а внутри уже закипает всякое глупое. Когда не прав, первое дело – виноватого найти, так ведь? Вот и точит меня: вот ты и вор, а ради чего псу под хвост столько лет беспорочных? Не ради жизни на земле, светлого будущего, детишек голодных – ради юбки! На что это все? Жил ведь без нее – и жил бы дальше, велика царица.
– Так она ж, надо думать, и не требовала кольца-то, – снова встрял было Акимов и тотчас заткнулся.
Сорокин отбрил:
– Спасибо, напомнил. Так и есть, не требовала. А гордость куда девать? И себя всегда выгородить найдешь чем. Внутри бедлам. Зашел я в будку, снова начал ей названивать, чтобы получить решительный ответ. Соседки говорят – нет ее, на моей квартире никто не отвечает, даже Мироныч. Время между тем позднее. И Машкина нет – что, думаю, неужто дожал? Или решила отомстить мне? Ох, я и взбеленился… что ж такое, они там шляются, а я, как дурак, с хапаным кольцом. Поскакал обратно к барыге и кольцо вернул. Передумал, говорю, жениться.
– А барыга что?
– Что-что. Одобрил.
– Стало быть, вернули, – улыбнулся Остапчук. – Все легче.
– Кому как, Саныч. Кому как.
Сержант, очевидно наслаждаясь моментом, выложил на стол фото:
– Не это ли колечко часом?
– Раскрываемость повышаем за счет родного руководства! – засмеялся Сорокин, но фото взял, посмотрел, держа руку поодаль. – Ни пса не разберу. Очков нету?
– А то как же, – Саныч извлек из нагрудного кармана свои окуляры, огрызнулся на Акимова:
– Ну да! Что уставился?
– Ничего я.
– Вот и ничего! Сдаем мы, и не думай, что так и будешь на стариках выезжать, – назидательно сказал Сорокин и приставил к носу Санычеву оптику.
– Слушай, если и не оно, то очень похоже. Прямо копия. Тоненькое, камушки по кругу. Так, а что за история с ним, Ваня? Ориентировка?
– Ну если детективами интересуетесь, то так, – Остапчук отыскал нужную бумагу, сверился. – Скупку приятеля вашего в ту же ночь ограбили, взяли тряпки-меха.
– Понятно, он сам утверждал, что только тряпье у него.
– А то как же, – ухмыльнулся сержант, – нешто сам на себя донесет?
– Глазки-то поблескивают, Ваня, да ручки трясутся, – поддел капитан. – Ну-ну, выкладывай до конца. Вижу, я вам помог своим рассказом?
Поднял голову, встретились три хитрых глаза, друг другу подмигнули, друг друга поняли.
– Так вот. Колечко это трофейное, украдено у генеральши Марковой, она утверждает, что похитила обиженная домработница. И такое же, очень похожее, я видел у нашего общего знакомого.
– Кто таков?
– Канунников, он же Анчутка. А до того он, мерзавец, где-то прошлялся два рабочих дня, на которые как раз и выпадает…
– Гоп-стоп на скупку, – закончил Акимов, но тут же отметил: – Погоди, Ваня, не вяжется. Если бы это Яшка, то не стал бы добычей перед тобой светить.
– Так я и не говорю, что это он, – возразил Саныч. – И да, он его от меня и не прятал.
– Откуда же оно у него, он сказал? – спросил Сорокин.
– Говорит, выиграл в карты.
– Руки бы ему повыдергать, – мимоходом заметил Сергей.
– Да соврал, наверное, – предположил Остапчук.
– И язык.
– Что «язык»? – не понял Сорокин.
– Язык бы ему тоже вырвать, – пояснил Акимов, – чтобы не брехал попусту.
– Что, Серега, личная неприязнь? Ай-ай-ай. А мальчик старается, нам помогает…
– Это что за новая хохмочка? – поинтересовался Николай Николаевич.
– Эти двое – Пельмень и Анчутка. – Теперь в комсомольском бригадмиле, – пояснил Остапчук.
– Они ж сопляки.
– Зато документы взрослые. Нарисовал покойничек Кузнецов, хорошие.
– Ох уж этот патруль, – вздохнул Акимов. – Вроде дело-то хорошее задумали, а нате, во что вылилось: теперь пол-Москвы в курсе, что дружинники по подворотням баб грабят. Полная дискредитация идеи.
Сорокин недовольно заметил:
– Так что волынку тянуть? Надо взять этого умника и потолковать, чего медлишь?
– Не толковать надо, а выпороть – и в колонию, – поправил Саныч. – Гнилой насквозь, безнадежный.
И, с шутовским отчаянием махнув пятерней, разлил по новой.
Сорокин, по рассеянности приняв стакан, чокнулся, выпил и закусил. Потом вспомнил:
– Нельзя же мне больше… Выпороть-то было бы полезно, но презумпция невиновности как же?
– А вот покамест невиновный Машкин чего ж в холодной у нас мается?
– У него дебош, помнишь? Чего это у тебя, между прочим, за помойка? – спросил Николай Николаевич, кивая на стол. – Старые дела или новые?
– Это все из карманов Мироныча. Ах ты, мать честная, опись-то доделать нужно, – спохватился Саныч, поспешно дожевывая круто посоленный хлеб, – а то ж протрезвеет – скандалить начнет.
– Пособим, Ваня, не плачь. Поможем, товарищ и. о. начальника отделения?
– Всенепременно, – воодушевленно пообещал Акимов, разлепляя сонные глаза.
– Раз так, то садись и пиши, – скомандовал Николай Николаевич. – У тебя почерк красивый. Я диктовать буду.
Остапчук аж ручки потер.
– Итак, записывай. Пуговица круглая, коричневая, с двумя дырками, бэу – одна штука, в примечании можешь отметить, что со следами грунта. Пуговица металлическая, на ножке, гладкая, по границе – ободок, бэу – одна штука. Пуговица бельевая, сломанный край, белая, две дырки, бэу…
