Основные же касались машкинской персоны. О Мироныче он знал только то, что знали все. Помнил рассказы о его героизме. Помнил, что благодаря ему отвели вагон с фугасками, что тогда, в декабре сорок первого, когда горели и взрывались вагоны злосчастного эшелона номер четыреста сорок – сорок пять, когда надо было срочно тушить, чтобы не давать сигнал вражеским летчикам, Мироныч несколько часов на лютом морозе стоял насмерть, не выпуская из рук ствол насоса, – пока не прилетел ему в голову осколок. Знал, что обходчик со странностями, кругом видит шпионов и диверсии, любит строчить анонимки по любому поводу. Что одинокий, ухлестывал за Тамарой и, получив отлуп, разобиделся и начал и на нее писать «куда следует». Что весной и осенью рыщет по путям и окрестностям, собирая «улики» в доказательство того, что враг не дремлет – пуговицы и прочую чушь. И в то же время не так-то он прост, себе на уме.
Но это все «странности», а то, чему Пожарский стал сегодня свидетелем, царапало нешуточно. Во-первых, нарочитый запах водки. Не так пахнет, когда водочку в себя вливают, было время принюхаться в те черные дни, когда батя выпивал. И запах не тот, когда пахнет изо рта и когда плеснут на пол или на одежду. Во-вторых, и Колька, и, как выяснилось, Оля заметили то, что пропустил подслеповатый от горя Сорокин: острый и совершенно трезвый взгляд калмыцких глазенок Машкина. В-третьих, Колька не видел, но готов был поклясться в том, что не лежал Мироныч спокойно на полу, рыдая и бия себя в грудки, а бросился на карачки, услышав шаги. Предположить, что принялся он поклоны перед свечкой класть, замаливая свои грехи, как-то оснований не было.
«Вопрос: зачем все это ему?»
Колька выкинул окурок, вошел в подъезд, позвякивая в задумчивости будущими грузилами, которые вернул Семен Ильич. Теми самыми, которые за годы учебы учащийся Пожарский пытался вынести за пределы училища, а бдительный мастер конфисковывал и складывал, чтобы вручить в качестве подарка на выпуск. Теми самыми, которые, рассыпавшись по полу, поспешно скатились вместе, собрались в кучу именно там, где сокрушался, плакал и каялся Машкин.
«Кривой пол? Старые доски? Прогнулся настил? Может. Но может быть и другое».
Ход его мысли прервал звук, который ни один мужик ни с чем не спутает: всхлипывания и сдавленный плач. В закутке под лестницей кто-то исходил на слезы и сопли, и Колька почему-то сразу понял, кто это. Он чиркнул спичкой:
– Вылезай. Пошли умываться.
– Не пойду-у-у…
– Сама не пойдешь – за косу потащу. Мало тетке Аньке бед, еще ты такой лахудрой в дом завалишься. Что наново нюни распустила?
Зная Кольку как человека слова, Светка безропотно поплелась за ним к колонке и покорно встала у нее.
Можно подвести девицу к источнику, но как заставить умыться? Она до такой степени в расстроенных чувствах, что позабыла, как это делается. Колька принялся было накачивать воду, но глупо стараться для той, что протирает глазенапы двумя каплями и пальцами.
Колька взялся за дело лично, Светка заверещала, принялась отбиваться:
– Все, все! Я вся вымокла!
– Не растаешь. А теперь излагай. Только имей в виду, что если ты все по Яшке, то дура…
– Нет! Не по нему!
– Тогда вертихвостка, – закончил он и, увидев, что сейчас снова забьет фонтан, поспешил заверить, что пошутил.
– Я боюсь, – призналась Светка, и в горле у нее что-то пискнуло.
– Ну вот еще новости. Чего?
Светка колебалась. Однако, справедливо рассудив, что будут ли знать Страшную Тайну двое или трое – разницы никакой, принялась рассказывать про то, как вопили лягушки, пролетали электрички, костерок подмигивал на «даче» и кто-то страшный возился в комнате Сорокина, находящегося в больнице, и метались за занавесками призрачные огоньки.
– Люстра не горела? – резче, чем надо, прервал Колька.
Светка, которую оборвали на самом подходе – вот-вот начнется повествование о самом страшном! – захлебнулась словами, подумала и удивленно возразила:
– Какая люстра? Не горела она, это скорее свечка была.
– Не горела люстра, значит, – повторил парень. – Врун то есть. Или что-то опять темнит.
– Кто, Коля? – спросила девчонка, но он сказал, что это так, не подумавши брякнул и само получилось.
– Ну вот, – с воодушевлением продолжала она, вдохновляясь, – а потом он как увидит огонь, как полезет ко мне! Я в кусты…
– Стой, Света. Этот, который вышел из дома… так?
– Да.
– Он вышел, увидел тебя… он тебя что, видел?
– Не думаю, темно было.
– А ты его?
– А я его… нет, не видела, – призналась Светка. – Он такой лысый, квадратный. Лица-то не видела, свет с железки сзади был. Ах, да. Пуговицы блестели форменные.
– Форменные. А может, увидела, что-то на них нарисовано?
Светка помотала головой.
– Тогда правильно боишься, только слишком сильно не надо, – подумав, посоветовал Колька. – Одной вот шляться точно не стоит. Ну-ка, глянь на меня.
Он, ухватив девчонку за подбородок, критически осмотрел ее мордашку, достал платок, плюнул на него и потянулся было к Светкиному лицу. Она в панике завертела головой.
– Да шучу я, дура, – успокоил Колька и погнал ее домой.
