Тут внезапно, хлопнув дверью и вполне слышно прошагав, появился Сорокин, удивительный и непривычный. Был в штатском, блестящего вида костюме, белоснежной рубашке при галстуке, ослепительная шляпа набекрень. На лацкане поблескивал знак, при виде которого у Сергея ком встал в горле и даже, фигурально выражаясь, поджался хвост. Остапчук же, пряча улыбку, отвернулся.
– Ладно глазами хлопать, – попенял Сорокин, в шутку прикрывая ладонью знак заслуженного работника НКВД. – Ликуйте. Все в аккурате, был на ковре, рассмотрен, взвешен и найден чистым.
– О как. Тогда приступим? – деловито предложил Саныч и полез под стол.
Акимов взмолился:
– Я пас. Вера…
– …не позволяет? Мусульманин?
Сорокин строго указал на недопустимость подобного рода шуток:
– Не изгаляйся над руководством… Обмоем непременно, причем не только этот повод.
– А какой еще? – заинтересовался Саныч.
– После узнаете, – пообещал капитан, – а пока идите уж отдыхать.
То ли в шутку, то ли всерьез Сергей заметил:
– Высокомерно, товарищ капитан. Вы же понимаете, что, пока не отменен приказ о вашем отстранении, вы тут не командир.
– Умыл, – признал капитан. – У меня с Машкиным разговорец будет, в нем момент личного плана…
– Тамара? – прямо спросил Саныч.
– Да.
– Она нам тоже не чужая была, – деликатно напомнил Акимов. – Работали вместе, значит, и плоды будем вместе пожинать.
– Справедливо же? – уточнил Остапчук.
– Ну а раз так, то веди Машкина сюда.
– Есть, – козырнул Саныч.
– Наше Николаю Николаевичу, – задержанный шаркнул ножкой. – Никак снова в седле?
– Именно, – подтвердил капитан. – Присаживайтесь, гражданин. Акимов, пальчики этого товарища имеются?
– Еще нет, товарищ капитан.
– Займитесь.
– Сами будете сымать? – полюбопытствовал Машкин.
– Ничего, справлюсь, – пообещал Сергей.
– И что теперь? – вытирая испачканные кустарной дактилоскопией руки, спросил Иван Мироныч.
– Продолжим наши игры, – улыбнулся капитан, извлекая из стола моток бечевки. – Вы же не откажетесь навязать несколько узелков?
– Узелков, – повторил Мироныч, дергая углом рта. – Уличить, что ли, пытаетесь?
– А вы что ж, боитесь?
– Чего мне…
– Так тем более. Навяжите просто узелки, главное, чтобы несколько и разные.
– Извольте, если охота пришла дурачиться.
– Почему же дурачиться? – возразил Сорокин. – У следствия есть серьезные основания полагать, что именно вы убили гражданку Газзаеву, а потом имитировали ее самоубийство.
– Что ж, и улики есть? – вежливо спросил Машкин.
– Имеются. Вы человек умный, хитрить с вами бесполезно.
– Благодарю уж.
– Вот потому и просим вас по-человечески: навяжите узелков, сами свою судьбу решите.
– Черт знает что такое, – недовольно заметил Машкин. – Да на каком таком основании, позвольте спросить? Возбуждено уголовное дело, есть поручение следователя?
– Таки боишься, Мироныч? – сочувственно спросил Остапчук.
– Веревок? – весьма естественно удивился обходчик, хмыкнув, взял бечевку.
Не такелажник, не грузчик, не рыбак, не моряк, но пять узлов он состряпал быстро, вроде бы и без напряжения. Выложил на стол:
– Прошу.
Сорокин глянул, скрипнув зубами, извлек из портфеля сверток, развернул, положил сюда же.
– А раз так, то сличайте сами, товарищ Машкин. Это тот самый шнур, на котором вы повесили гражданку Газзаеву. Это так называемый казачий узел, причем не классический, завязанный по-своему. Вот здесь, – капитан указал карандашом. – Так его обычно не вяжут, это твое личное искажение. Узел имени Машкина.
Обходчик откинулся на скрипучем стуле, заложив ногу на ногу. Что-то неуловимо изменилось в нем – выражение ли лица, осанка, манера говорить. Подбородок выдвинулся вперед, простецкая калмыцкая физиономия приобрела выражение высокомерия, начальственно выбивали неторопливую дробь короткие пальцы.
– Я польщен. Улики – это очень мило, но все-таки позвольте спросить: а мотивы? Зачем мне было ее убивать? Корысти никакой, личной неприязни – тоже. Вы же не без образования, наверняка слышали про принцип куи продэст[14]…
– Блистать латынью без нужды – дурной тон, – заметил Сорокин, – но вы правы. Зачем это вам было надо беспокоиться, рисковать? Надо ж и ударить, и петлю накинуть, и к потолку притянуть, и потом еще, спохватившись, стянуть коврик со следами крови, пока пацан бегает туда-сюда.
– У вас богатая фантазия и неплохие способности к реконструкции преступлений, – похвалил Машкин. – Да, так зачем же?
– Знаете ли, до недавнего времени мне лично было это неясно, – легко приняв светский тон, отозвался капитан Сорокин. – Но потом, вспомнив кое-что и сопоставив – чисто по сыщицкому наитию, – я отправил запрос на Ставрополье. И знаете, заковыристо получилось…
Открыв портфель, достал папку, из нее – пожелтелый, увядший лист:
– Интереснейший, чудом сохранившийся документ. Это, дорогой товарищ, список номер один, доведенный циркуляром департамента полиции по особому отделу. Политический список, если помните.
– Не помню, – отрезал Машкин, прищурившись.
