Этим же летом было столетие Бородинского боя, и потомки его участников были приглашены присутствовать на поле сражения; был приглашен и я. Специальный поезд уходил из Москвы около 5-ти часов утра, и когда я оказался в нем, то в нашем отделении выяснилось, что все что-нибудь да забыли: я спохватился, что у меня нет носового платка, а пожилой саратовский губернский предводитель дворянства Ознобишин, с улыбкой, конфузливо признался: «Ну, а у меня хуже, я зубы забыл». Я оказался также в отделении с одним из членов рода фельдмаршала Кутузова — Псковским земским начальником. На поле сражения все были собраны на бывшей батарее Раевского, около памятника сражения. Здесь можно было встретить в то утро носителей почти всех фамилий, связанных с военной славой России первой половины 19-го века.
Надо сознаться, что утро это было утомительным. Началось оно прохождением войск перед Государем. Хотя в нем участвовало всего по роте и эскадрону от каждого полка, участвовавшего в бою 1812 г., этот парад под звуки все того же Старо-егерского марша, продолжался больше трех часов. Погода была прекрасная, но стоять все это время в неизвестности, что и когда будет дальше, было скучно. Все проголодались, и когда перешли к монастырю, где в больших палатках был приготовлен холодный завтрак, то все было съедено в одно мгновение, и, по-видимому, никто не насытился. Поэтому на обратном пути на станции Можайск в буфете все бросились к стойке, и я был свидетелем столкновения между моим спутником Голенищевым-Кутузовым и Люблинским губернатором Келеповским из-за последнего пирожка: оба кричали друг на друга, красные и злые, и я думал, что у них дойдет до рукопашной. Вспомнился мне тут рассказ отца про дуэль в годы его молодости между двумя его знакомыми офицерами, тоже из-за последнего пирожка, окончившуюся, однако, смертью одного из них.
В Москве я задержался на день, получив повестку о царском выходе на следующий день. Все участвовавшие в нем собрались в дворцовых теремах, и самый выход был из дворца в Успенский Собор. Было нас немного, и лично я, получивший на Пасху 1912 г. звание камергера, шел всего на несколько человек впереди Государя. Когда я вышел на Красное Крыльцо, то внизу и перед решеткой и за нею все было черно от народа. Когда через секунду после меня показался Государь, вся эта масса разразилась криками «ура». Для меня было несомненно, что эта манифестация была не искусственной, но позднее я не раз вспоминал ее, когда произошла революция: как мало было нужно времени, чтобы столь радикально изменилось настроение народа.
Осенью 1912 г. должны были состояться выборы в 4-ю Гос. Думу, и поэтому еще зимой Тимирев, Половцов и я побывали в Тихвине, Боровичах и Старой Руссе и сделали там доклады на разные политические темы. Могу, не хвастаясь, сказать, что мой доклад по национальному вопросу был наиболее интересным. Имел он успех даже в Старой Руссе, несмотря на верный, в общем, афоризм «несть пророка в своем отечестве». Тимирев был исключительно слаб и скорее неудачен был и Половцов. О нем я раньше не говорил, и скажу сейчас только, что чем дальше, тем больше мы с ним расходились; за 10 лет Думы он все более правел, стал одним из членов маленькой группы правых октябристов, кроме названия с нами ничего общего не имевший, и выступал в Думе очень редко. Позднее я потерял его из виду, и знаю только, что он покончил с собой в Уругвае, где последнее время жил в большой нужде.
