Как город, Неаполь, так и его старина, еще больше разочаровали меня, но зато дивная природа его окрестностей, конечно, не могла не оставить у меня, как и у всех побывавших там, незабываемые впечатления. В 1934 г. во время пароходной остановки мне вновь пришлось провести несколько часов в Неаполе и, несмотря на то, что за годы правления Муссолини немного было сделано для модернизации этого города, я оставил его с еще большим впечатлением от его глубокого провинционализма. Правда, что это было летом, когда иностранцев в Неаполе не было, и город находился в состоянии почти что шестимесячной сиесты. Поднялся я и на Везувий, в то время совершенно спокойный и малоинтересный. В вагончике, который нас тащил наверх, против меня оказались двое русских: он, уже пожилой видный человек, она эффектная нарядная женщина, не слишком порядочного типа. Разговор их был столь откровенен, что я счел нужным предупредить их, что я тоже русский. Они сразу перешли на «вы», но не сконфузились и познакомились со мной, причем оказалось, что он крупный петербургский подрядчик, бывший кавалергард Пешков, а она жена какого-то сибирского вице-губернатора. Русских из разных общественных слоев в те годы вообще за границей было столько, что благоразумнее было не рассчитывать на то, что вас не понимают.
Кажется, по возвращении из этой поездки присутствовал я в Думе при обсуждении запроса о Ленских расстрелах. Тогда уже было известно, что для обследования положения на Лене назначается особая сенаторская ревизия и, несмотря на фразу Макарова, в лучшем случае неудачную, что «так было, и так будет», известие о ревизии смягчило настроение Думы. Надо сказать, что Макаров в известной степени был прав: пока допускались такие порядки, какие, как выяснила ревизия, существовали на Ленских приисках, повторение того, что там случилось, всегда было возможно. Все государственные служащие получали там жалование от предприятия, которое часто предоставляло им и не предусмотренные законом преимущества. Естественно, что они переставали быть административными представителями власти и становились исполнителями воли главарей предприятия. Незадолго до войны мне пришлось говорить об этом деле с Обер-прокурором Уголовно-Кассационного департамента Носовичем, принимавшим участие в этой ревизии, и этот очень порядочный юрист с негодованием говорил мне о том, безусловно бесконтрольном хозяйничании на приисках владельцев предприятия, которое там обнаружила ревизия. Было ли тогда что сделано для изменения этого положения, не знаю.
Уже весной, кажется, мне пришлось докладывать маленький законопроект о русской юрисдикции в Хиве. Распространялась она только на русских, тогда как туземцы подлежали ведению местных судов и в виду этого законопроект большого значения не имел. Незадолго до того мне попалась в руки книга (не помню чья) о бухарских порядках, (более или менее однородных с хивинскими), где описывалось, как, например, по гражданским делам и истца и ответчика первым делом сажают в яму и держат там, пока состояние обоих не перейдет к судьям, как свидетелей бьют палками по пяткам и т. п. Факты были столь возмутительны, что я сряду решил предложить комиссии принять пожелание о реорганизации в обоих ханствах судебного строя. Однако чтобы проверить то, что я прочитал в книге, я поехал к сенатору графу Палену, незадолго перед тем произведшему сенаторскую ревизию Туркестана. Пален, человек очень порядочный, но недалекий, в общем подтвердил то, что рассказывалось в книге, но добавил, что и вообще положение, обнаруженное им в Туркестане, далеко не идеально. Не помню примеров деятельности тогдашних «ташкентцев», приведенных им, но в отношении Хивы и Бухары он высказал мнение, что сохранение в них ханского строя имеет свое оправдание в том, что эти ханства являются по употребленному им немецкому выражению «ein abschrecken der Beispiel»[38] для туземного населения областей Туркестана, у которого, он это признавал, были основания далеко не всегда быть довольными русскими властями. Тем не менее, я внес свое пожелание, и оно было принято и комиссией, и общим собранием Думы.
