Еще во время обсуждения большой программы в комиссии мне пришлось докладывать в Думе законопроект о контингенте новобранцев. В связи с ней контингент значительно увеличился, против чего восстали прогрессисты. Возражения их были тем более странны, что при обсуждении программы в комиссии они принципиально против нее не возражали и признавали необходимость усиления армии. Отложить обсуждение контингента на после было невозможно, ибо по закону, если он не был утвержден до 1-го мая (эти прения происходили 24-го апреля), то оставался в силе контингент предшествующего года. Тем не менее, эти доводы их не убедили, и они голосовали против какого бы то ни было увеличения числа новобранцев. При обсуждении программы они вновь подняли вопрос об исключении из нее сформирования кавалерийских частей, и, кажется, часть их голосовала против всего законопроекта вообще. Впрочем, когда 10-го июня он был принят, то против него оказалось всего 40 голосов. Законопроекту этому придавалось тогда столь большое значение, что после его принятия Государь прислал Родзянке благодарность Думе за проявленный ею патриотизм. Через 10 дней после этого, 20-го июня, Дума разошлась до осени, и я помню, что общее настроение было веселым, ибо никто не ожидал, что всего через месяц Россия окажется в войне.
Перед тем, как перейти к ней, мне остается еще упомянуть о Думских событиях за последнее время ее существования. Не помню, во время 1-й или 2-й сессии Думы приезжали в Петербург делегации французского и английского парламентов. Во главе французской стоял сенатор Д’Естурнель де Констан, бывший инициатором и председателем междупарламентской организации пацифистского характера. И в Думе была группа, поддерживавшая идеи ее, во главе которой стоял прогрессист Ефремов. Я к ней не примкнул, находя ее, при тогдашней обстановке, слишком маниловской. Делегация была в Думе и ряде других учреждений, показали ей в Зимнем Дворце коронные драгоценности и в Гос. Банке золотой запас. Был ряд частных приемов и большой обед у «Медведя». Я был в составе группы, принимавшей французских парламентеров и мне пришлось иметь дело, главным образом, с представителями Парижа Лебуком и Гранмезоном. Позднее я узнал, что он был братом известного полковника Генштаба, по плану которого французская армия должна была, в случае войны, начать сряду наступление против Германии. Как известно, из этого плана ничего не вышло.
Приезд английской делегации, состоявшей из членов парламента, военных и моряков, прошел менее заметно, но в разговорах с ними (я в них участия не принимал) выяснилось содержание до того неизвестной нам, не специалистам, англо-французской военной конвенции. В частности узнали мы, что сряду после начала войны англичане поддержат французов армией в составе 4 корпусов или 200 000 человек. Считалось это тогда большой силой.
Во время последней сессии вернулся в Думу из Гос. Совета законопроект о Городовом Положении в Царстве Польском. Та к как бывший докладчиком его в 3-й Думе Синадино не был переизбран в 4-ю, мне пришлось его заменять. Хотя Гос. Совет внес в него ряд поправок с правой тенденцией, польские депутаты настаивали на их принятии, находя, что закон этот, во всяком случае, идет навстречу их национальным пожеланиям. Возражения на этот раз были только со стороны левых, главным образом против пониженного пропорционального представительства еврейской курии. При голосовании, однако, многие кадеты воздержались от него, чтобы их голоса не помогли правому крылу вообще провалить законопроект, ибо, в конце концов, при всем несовершенстве его, они соглашались с поляками, что он лучше, чем ничего. По этому законопроекту в согласительную комиссию, кажется впервые, были избраны только сторонники Думской редакции, тогда как раньше избирались представители всех партий пропорционально их силе, и в согласительных комиссиях у Госсовета оказывалось всегда большинство, ибо наши правые голосовали с ним. Теперь голоса в Согласительной Комиссии поделились пополам. Чем закончилось это разногласие, не помню.
