Большое внимание комиссии привлекли, однако, не эти второстепенные, в общем, исключения, а статьи карательного характера. Споры возникли по статьям Уголовного Уложения, надо признать довольно общего характера и дававшим посему судам возможность налагать наказания в случаях подчас весьма спорного характера, и едва ли не большие еще по вопросу о применении к преступлениям печати правил о совокупности наказаний. По действовавшему тогда уголовному законодательству совершение нового проступка приостанавливало исполнение предшествующего приговора до рассмотрения судом этого нового дела. Таким образом, осужденный редактор, чтобы избежать отсидки, мог всегда пропустить новые уголовно-наказуемые статьи и, таким образом, бесконечно избегать тюрьмы, имея притом в виду, что наказание по совокупности было не выше наиболее строгого из отдельных назначенных судом. В отступление от этого правила предлагалось правительством, чтобы вперед эти постановления о совокупности к делам о преступлениях печати не прилагались. Не помню сейчас всех деталей законопроекта и наших постановлений по нему; к летнему перерыву доклад комиссии был уже роздан, но война помешала его рассмотрению.
При обсуждении бюджета, кажется на 1914 г., я выступил по смете Пограничной Стражи. Перед тем бывший командир Заамурского Округа Охранной стражи генерал Мартынов приехал ко мне с рядом документов о злоупотреблениях в этом округе. Мартынов, человек, несомненно, способный (он был раньше профессором Академии Генштаба) он был также, безусловно, и рекламистом. В Японскую войну, командуя Зарайским полком, он получил Георгиевский крест, но потом не раз оспаривалась правильность этого награждения. Не знаю, на чем он рассорился с Министерством финансов, но ушел он с поста начальника округа не добровольно, что я тоже знал. Однако, документы, привезенные им, были столь красноречивы, что я решил выступить с ними в Думе. В Заамурском Округе был хозяйственный комитет под председательством генерала Сивицкого (б. командира Вильманстрандского полка) и в документах устанавливались закупки им муки и фуража, столь недоброкачественных, что люди болели и лошади дохли. Округ находился, однако, на особом положении: так как он оперировал на иностранной территории, то соблюдалась фикция, что он подчинен только правлению Восточно-Китайской ж.д. и расходы его подлежали, поэтому, проверке только её собственного контроля.
Я не хочу подвергать сомнению порядочность генерала Хорвата, управлявшего этой железной дорогой, но у меня создалось впечатление, что дела его линии велись по-домашнему, придерживаясь правила не выносить сора из избы. Возможно, что Мартынов и провинился, главным образом тем, что нарушил это правило. Во всяком случае, я предложил Думе пожелание, чтобы денежные операции Заамурского Округа были подчинены проверке Гос. Контроля. Мне казалось это во всяком случае меньшим нарушением китайского суверенитета, чем то, что в части округа назначались наши призывные и что фактически он был подчинен начальству Пограничной Стражи в Петербурге. Мне возражал товарищ министра финансов Вебер, но Дума, тем не менее, приняла мое пожелание.
Кажется, в эту сессию был рассмотрен курьезный запрос о секте «имяславцев». Как известно, на Афоне в числе прочих монастырей был и русский, Пантелеймоновский. Среди его монахов распространилась эта секта, суть которой заключалась по-видимому (я не вполне уверен сейчас в этом) в признании святости имени Господня, независимо от святости самого Божества. Учение это было осуждено и Константинопольским патриархом и нашим Синодом, однако, русские Афонские монахи этому решению не подчинились. Руководил этим движением бывший лейб-гусар Булатович. Когда-то я бывал в доме у его матери и не раз танцевал с его хорошенькой сестрой. Сам Булатович был известен, как один из лучших наездников гвардии, и, несомненно, был офицером незаурядным. Принимал он участие в экспедиции в Абиссинию и в каких-то военных действиях в этой стране. Оттуда привез он сироту-ребенка, подобранного им где-то там после боя, которого потом воспитывала его мать. В 1900 г. он пошел добровольцем в Манчжурию во время боксерского восстания и в бою под Хайларом (по-видимому, очень раздутом) командовал конной атакой. Однако то, что он здесь увидел, произвело на него столь сильное впечатление, что он вскоре после этого ушел в монахи.
