Ввиду всего этого, когда в 1905 г. в ряду других реформ была намечена и Сенатская, то назначенная для ее обсуждения комиссия под председательством Сабурова остановилась, главным образом, на двух вопросах: упрощении делопроизводства и поднятии достоинства сенаторов. Сенаторы должны были избираться самим Сенатом и назначаться Государем из числа указанных Сенатом кандидатов. Докладывать дела должны были сами сенаторы, и им предоставлялась несменяемость. Таким образом, Сенат выходил из подчинения Министерству юстиции, что, вполне естественно, не могло улыбаться Щегловитову, не спешившему с внесением Сабуровского проекта в Думу, а когда ему пришлось все-таки это сделать, то несколько его видоизменившему. Главное видоизменение заключалось в том, что министру юстиции предоставлялось наряду с кандидатами в сенаторы, указанными Сенатом, представлять и своих. Ясно было, что при словесном своем докладе министр всегда может выдвинуть вперед своего кандидата, и таким образом, если не вполне свести на нет Сенатские представления, то очень ослабить их значение. С другой стороны, однако, не менее ясно было, что, особенно при Николае II, царь не ограничится одним сенатским представлением, а примет во внимание и другие, неофициально указанные ему имена. Думская комиссия, а за нею и сама Дума приняли, однако, эти изменения, имея в виду, что полный разрыв с его правительственной редакцией лишил бы законопроект его едва ли не единственного защитника — министра — в Гос. Совете. Помнили мы и то, что Щегловитов, безусловно, не дорожил этим законопроектом и не плакал бы, если бы он был прямо провален Советом. По существу с нами — центром — были согласны и левые, но, чтобы сохранить лицо, настаивали в Общем Собрании на возвращении к Сабуровскому проекту.
Уже после Нового Года был внесен в Думу законопроект о печати, которому придавалось большое значение и который был передан в особую комиссию. Председателем её был избран я, для чего мне пришлось оставить председательствование в Городской комиссии, о чем я не жалел, ибо в последней в это время ничего серьезного не было. Докладчиком был избран Дм. Капнист (кстати, отмечу, что он был сыном известного в свое время попечителя Московского Учебного Округа, имя которого в известном тогда юмористическом студенческом стихотворении рифмовалось со словом «анархист», который якобы был арестован и оказался самим попечителем). В комиссию вошел и Милюков, стоявший во главе известной тогда кадетской «Речи» и горячо оспаривавший ряд статей законопроекта. Наша печать, в общем, была определенно оппозиционна правительству и обе стороны изощрялись в измышлении всё новых способов с одной стороны ущемить печать, а с другой — обойти правительственные прижимки. Отмечу здесь, что в то время русская периодическая печать не имела еще того характера, который особенно ярко наблюдался тогда во Франции, а сейчас в Соединенных Штатах. Влияние капитала на печать путем сдачи объявлений не сказывалось в ней, а из газет определенно капиталистический характер современного американского типа имело одно Сытинское «Русское Слово», правда, в те годы наиболее распространенная в России газета. Наряду с этим, однако, «Речь», тоже много читавшаяся, была, безусловно, независима от каких-либо денежных влияний. Предварительной цензуры не было для газет, но зато они могли подвергаться аресту и суду за признававшиеся опасными статьи. Первым вопросом в комиссии явился, поэтому пункт о предварительной цензуре. В виде общего правила было принято, что она не допускается, но сохраняется в отдельных случаях, которые и вызвали горячие прения. Припоминаю, что в числе их были заграничные издания. Надо думать, что среди них наибольшее внимание Гл. Управления по делам печати привлекали социалистические издания, но в виде образчика того, что печатается за границей, нам были предъявлены не они, а различные задержанные издания порнографического характера, иные артистически исполненные. Одно из них — ряд выпусков, в которых воспроизводились картины известных художников, — поразило меня тем, сколь многочисленны были среди них, отдававшие свои досуги порнографии.
